— Куда? — рявкнул Денис, в два шага преодолевая расстояние от дивана до коридора. Он встал в дверном проеме, уперев руки в боки, словно вышибала в дешевом клубе. — Ты что, ослепла от дождя? Посмотри вниз.
Наталья замерла. Её трясло так сильно, что стук зубов отдавался болью в висках. Она опустила глаза. Вокруг её ног на светлом ламинате расплывалась темная, маслянистая лужа. Грязь с трассы, смешанная с реагентами и бензиновой пленкой, стекала с джинсов, капала с волос, сочилась из размокших сапог.
— Я хочу в ванную, Денис... — прошептала она, обнимая себя за плечи. — Мне нужно согреться. Я не чувствую пальцев.
— В ванную она хочет. А кто убирать будет? Пушкин? — он брезгливо поморщился, глядя на её мокрые штанины. — Ты мне сейчас весь коридор уделаешь. Я только вчера натирал пол воском. Ты хоть представляешь, сколько стоит эта паркетная доска? Она влагу не любит, Наташа. В отличие от тебя, судя по твоей сегодняшней прогулке.
— Ты издеваешься? — её голос сорвался на визг, но тут же осел, подавленный ознобом. — Я сейчас заболею! У меня, может, уже воспаление легких начинается! А ты про паркет?
— Не ной. Здоровее будешь. Раздевайся здесь, — он указал пальцем на крошечный, жесткий коврик у входной двери, предназначенный для уличной обуви. — Прямо здесь. Чтобы ни капли грязи дальше порога не ушло. Всю одежду — в пакет. И только потом, голая и чистая, можешь идти в душ. И не вздумай касаться стен. Обои итальянские, моются плохо.
Наталья смотрела на мужа и не узнавала его. Это был тот же человек, с которым она жила пять лет, тот же Денис, который когда-то дарил ей цветы и возил на море. Но сейчас перед ней стоял надзиратель. Его лицо было спокойным, даже скучающим. Он не злился, он просто «наводил порядок», как делал это в своем гараже с инструментами.
— Ты хочешь, чтобы я раздевалась в коридоре? — переспросила она, чувствуя, как липкий стыд смешивается с холодом.
— Я хочу, чтобы в моем доме было чисто. Это нормальное желание хозяина, — он скрестил руки на груди, прислонившись плечом к косяку. — Давай, не тяни время. Чем быстрее снимешь эти лохмотья, тем быстрее попадешь под горячую воду. Это в твоих интересах.
Дрожащими, онемевшими пальцами Наталья потянулась к молнии на джинсах. Ткань намокла, стала тяжелой и жесткой, как брезент. Замок заело. Она дергала собачку, ломая ногти, всхлипывая от бессилия, а Денис стоял и смотрел. Он не отвернулся. В его взгляде не было ни желания, ни сочувствия — только холодное, клиническое наблюдение, с каким смотрят на насекомое, барахтающееся в смоле.
Стянуть узкие мокрые джинсы оказалось пыткой. Она прыгала на одной ноге, теряла равновесие, хваталась грязной ладонью за стену, оставляя серый отпечаток, и тут же слышала цоканье языком со стороны мужа.
— Ну вот, я же говорил, — вздохнул он, глядя на пятно на обоях. — Салфеткой потом влажной пройдешься. Не забудь.
Когда она осталась в одном белье, таком же мокром и липком, Денис кивнул на её сумку, которую он всё это время держал в руке, но не отдавал.
— Моя сумка... — Наталья протянула руку. — Дай мне телефон. Мне нужно позвонить маме, сказать, что мы доехали. Она волнуется.
Денис усмехнулся и отвел руку с сумкой за спину.
— Сумка под арестом, — сказал он легко, будто играл с ребенком. — До утра. Это обеспечительная мера. Чтобы ты не наделала глупостей.
— Каких глупостей? Денис, отдай сумку! Там ключи, кошелек, всё!
— Вот именно. Там всё, что нужно для побега. А я знаю вас, баб. Сейчас отогреешься, накрутишь себя, позвонишь какой-нибудь подружайке-разведенке, и начнется: «Ой, он тиран, ой, спасите». Нет уж. Сегодня ты ночуешь дома, без связи с внешним миром. Перевариваешь урок. Думаешь над своим поведением. Телефон тебе не нужен. Маме я сам напишу, что мы дома и ложимся спать. А тебе полезно побыть в тишине. Информационный детокс.
Он развернулся и пошел в гостиную, бросив сумку на кресло, подальше от её досягаемости.
