— Посмотри на себя, Марин. Тебе тридцать два, а выглядишь на все сорок. У Кристины в этом возрасте кожа была как персик, ни одной морщинки. А у тебя? Мешки под глазами, уголки губ вниз поползли. Ты ж себя запустила. И не надо мне про работу заливать. Кристина тоже работала, но находила время и в солярий сходить, и в зал. А ты только и знаешь, что ныть, как устала. От чего ты устала? От перекладывания бумажек в своей бухгалтерии?
— Я работаю на двух ставках, чтобы мы ипотеку быстрее закрыли, если ты забыл, — тихо напомнила она, чувствуя, как внутри нарастает холодная пустота. — А ты, между прочим, третий месяц на диване лежишь, «ищешь себя».
— О, попрекнула! Началось! — Игорь картинно закатил глаза. — Деньги она считает. Да если бы у меня была такая баба, как Кристина, я бы горы свернул! Ради такой женщины хочется зарабатывать, хочется ей подарки делать, шубы покупать, на моря возить. Потому что она — приз, она — королева. А ради тебя? Какой смысл рвать жилы ради серой мыши? Ты ж всё равно ничего не оценишь. Тебе что Турция, что дача — один хрен, лишь бы грядки свои полоть. Ты не вдохновляешь, Марина. Ты тянешь на дно. Ты — якорь, ржавый и тяжёлый.
Он снова перевёл взгляд на экран, где яркая жизнь его бывшей била ключом, и его лицо мечтательно разгладилось.
— Вот смотрю я на неё и думаю: какой же я был идиот. Потерял такую женщину ради… вот этого, — он небрежно махнул рукой в сторону Марины, обводя её фигуру уничижительным жестом. — Ради удобных тапочек. Знаешь, Марин, я ведь не просто так эти фотки достал. Я хотел сравнить. Убедиться, что не прогадал. И что я вижу? Прогадал. По полной программе. Ты — бледная тень, эрзац, заменитель сахара. Вроде сладко, а послевкусие химическое, противное.
Марина молчала. Каждое его слово, каждое сравнение падало камнем, но странное дело — вместо слёз или истерики, которых он, видимо, добивался, в ней поднималась холодная, расчётливая ярость. Она смотрела на мужа и видела не того человека, которого любила пять лет, а обрюзгшего, злобного неудачника, пытающегося возвыситься за счёт унижения единственного человека, который был рядом.
— Ты закончил? — спросила она совершенно спокойным голосом, от которого у любого нормального человека по спине пробежал бы холодок, но Игорь был слишком увлечён своим монологом, чтобы заметить перемену.
— Да куда там, — усмехнулся он, чувствуя свою полную безнаказанность. — Я только начал. Ты думаешь, почему я с тобой живу? Да потому что мне тебя жалко. Кто тебя ещё подберёт такую? Кому ты нужна со своим занудством и кислой миной? Ты должна мне ноги мыть и воду пить за то, что я до сих пор не свалил. За то, что терплю твою посредственность. Любой другой мужик уже давно бы сбежал к молодой и красивой, а я вот, святой человек, сижу тут, пытаюсь тебе глаза открыть. Может, хоть похудеешь со стыда или накрасишься наконец. Хотя… — он прищурился, оглядывая её с ног до головы. — Горбатого могила исправит. Из дворняжки породистую суку не сделаешь, как ни старайся.
Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, всем своим видом демонстрируя превосходство хозяина положения. В его картине мира Марина была вещью, причём вещью бракованной, которая не имела права голоса и должна была безропотно сносить любые претензии владельца. Он был уверен, что она сейчас поплачет в ванной, умоется и придёт извиняться за то, что она такая «недостаточная».
— Значит, жалеешь? — переспросила она, глядя ему прямо в глаза.
— Жалею, — рявкнул Игорь, снова переключая внимание на ноутбук. — Жалею, что потратил лучшие годы на серую моль. Всё, свободна. Иди щи свои вари, или чем ты там занималась. Не мешай мужчине эстетическим наслаждением заниматься.
Он демонстративно отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Марина постояла ещё секунду, глядя на его сутулую спину, обтянутую майкой-алкоголичкой, потом медленно выдохнула и вышла из кухни. Но не в ванную, чтобы плакать, и не к плите. Она направилась прямиком в спальню, к шкафу-купе, где на верхней полке лежал её дорожный
