Таня приехала поздно, и мама открыла дверь, ещё не успев ничего спросить, — просто обняла, и Таня неожиданно для себя заплакала. Не от горя — скорее от облегчения, от того, что здесь ничего не нужно объяснять и ни перед кем не нужно оправдываться.
Она рассказала всё. Мама слушала, не перебивала, только иногда качала головой.
— Ты правильно сделала, что уехала, — сказала мама под конец.
— Я не знаю, — честно призналась Таня. — Я люблю Толю.
— Это я вижу. Вопрос в том, что он любит больше — тебя или покой с мамой.
Таня не ответила. Легла спать в своей старой комнате, где всё было как десять лет назад — тот же плед в клетку, та же настольная лампа с треснутым абажуром. Странно успокаивающее постоянство.
Дни шли медленно. Толя писал сначала коротко и сухо, потом чуть теплее, потом перестал на несколько дней. Таня работала, ходила за продуктами, помогала маме с уборкой. Купила то пальто — серое, с пуговицами. Примерила дома, покрутилась перед зеркалом и поняла, что совсем не чувствует той радости, на которую рассчитывала.
На исходе недели в дверь позвонили.
Мама заглянула в комнату с выражением, которое ничего не объясняло, но всё говорило.
— Там Толя.
Он стоял на пороге с таким лицом, что Таня сразу поняла: он не знает, что сказать. Похудевший немного, как ей показалось, и какой-то притихший.
— Можно войти?
Мама деликатно исчезла на кухне.
Они сели — Таня на диван, Толя на стул напротив. Некоторое время молчали. За окном шёл апрельский дождь, мелкий и упрямый.
— Я скучаю, — сказал Толя наконец. — Очень.
— Я тоже, — сказала Таня.
— Я думал эту неделю. Много думал.
— И?
Он посмотрел на неё — прямо, не отводя взгляда, что само по себе было непривычно.
— Ты была права.
Таня не ответила, только ждала.
— Не про премию. Премия — это ерунда. Ты была права в том, что я молчал. Всегда. — Он чуть запнулся. — Я понял, что ты не просто так это сделала. Не потому что хотела меня обмануть. А потому что... потому что у нас нет места, где деньги — это наше с тобой дело. Мама всё время знает, мама всё время участвует, и я... я позволял этому происходить. Потому что так проще.
— Да, — сказала Таня. — Именно.
— Это неправильно. — Он произнёс это без выражения, просто как факт, который наконец признал. — Мы взрослые люди. Мы должны сами решать, куда идут наши деньги. И если мы хотим копить на квартиру — мы откладываем сначала, и только потом всё остальное. Не наоборот.
— Толя, я сто раз об этом говорила.
— Я знаю. Я слышал. Но, наверное, не понимал по-настоящему. — Он помолчал. — Теперь понимаю.
Таня смотрела на него. Она искала в его лице то, что искала всегда в такие моменты — лёгкий налёт исполненного долга, желание просто помириться и вернуться к привычному. Но на этот раз его не было. Или она не находила.
— Что изменится, Толя? Конкретно.
— Каждый месяц — сначала откладываем. Фиксированную сумму. Это не обсуждается с мамой, это не идёт на трубы и теплицы. Это наше. — Он чуть наклонился вперёд. — А всё остальное — только если мы оба согласны. Оба. Не мама, не я один. Мы.
— А если она будет давить?
— Буду говорить «нет». — Он произнёс это без пафоса, негромко. — Я понимаю, что ты, наверное, не особо веришь. Но я прошу дать мне шанс показать, а не только сказать.
Таня молчала долго. За окном дождь немного усилился, забарабанил по карнизу.
— Я не хочу возвращаться туда, Толя. Не сейчас. Мне нужно время.
— Хорошо, — сказал он без спора. — Сколько нужно.
— И ещё одно.
— Говори.
— Я хочу, чтобы мы начали серьёзно смотреть варианты. Квартиры. Даже если пока не хватает на взнос — просто смотреть, понимать рынок, иметь цель, а не просто копилку, из которой постоянно берут.
Толя кивнул.
— Я уже смотрел, — сказал он тихо. — На этой неделе. По вечерам.
У Тани что-то дрогнуло внутри.
— Ладно, — сказала она наконец.
— Ладно — это что?
— Это значит — я слышу тебя. И мы попробуем.
Он встал, подошёл, сел рядом на диван. Взял её руку. Она не убрала.
— Я люблю тебя, — сказал он.
