Таня ничего не ответила. Она уже умела молчать так, чтобы в этом молчании помещалось очень много.
В марте на работе объявили о премиях.
Таня узнала об этом в конце рабочего дня, когда бухгалтер зашла в их отдел с папкой и улыбкой. Премия была неожиданной — по итогам квартала, за проект, который Таня вела почти полгода и о котором уже почти забыла. Сумма была существенной.
Она шла домой и думала.
Мысли были некрасивые, стыдные — такие, в которых не хочешь признаваться вслух. Она думала о том, что если Толя узнает, то скажет маме. Не со злым умыслом — просто потому, что так устроен. А Валентина Степановна уже придумает, куда это пойдёт. Теплица. Забор. Новые окна. Что угодно.
А пальто — нет. Пальто — она никогда не купит.
Она дошла до дома, поднялась на этаж и остановилась у двери, держа ключи в руке. Подумала ещё минуту. Потом достала телефон и позвонила маме.
— Мам, я тебе кое-что расскажу, только никому. Мне сегодня премию дали. Неожиданно совсем.
Мама обрадовалась, начала говорить что-то про то, что Таня молодец, что наконец-то, что надо на что-то хорошее потратить, на себя...
Таня стояла у двери и разговаривала.
Она не слышала, как в прихожей за закрытой дверью замерли шаги.
Ужин прошёл тихо. Валентина Степановна была подчёркнуто молчаливой. Это молчание было особого рода, которое Таня уже научилась распознавать как предгрозовое. Толя ел, не замечая ничего. Таня замечала всё, но не понимала причины.
Валентина Степановна встала из-за стола. Она была невысокой женщиной, но в такие моменты казалась больше — как будто набирала воздух и росла.
— А ты знаешь, что твоя жена от тебя премию прячет?! — прошипела свекровь глядя на Толю, и в голосе её было столько торжества и яда одновременно, что Таня несколько секунд просто сидела неподвижно.
— Она своей маме сказала. А мужу — нет. Это что значит, Толя? Это что за отношения в семье? Я всегда говорила — она не уважает ни тебя, ни этот дом. Живёт здесь бесплатно, пользуется всем, а как деньги — так в кусты?
— Я плачу за коммунальные, — сказала Таня. Голос получился спокойным, что само по себе было маленьким чудом.
— Ты?! — Валентина Степановна засмеялась коротко, как будто услышала что-то абсурдное. — Ты платишь? Да ты даже не представляешь, во сколько мне обходится этот дом! Я всю жизнь здесь всё своими руками, а ты пришла и...
— Мам, подожди, — сказал Толя.
— Что подожди?! Толя, ты не понимаешь, что происходит! Она от тебя скрывает деньги! Это называется — не доверяет мужу! Это называется — живёт своей жизнью за твой счёт! Такие вещи ничем хорошим не заканчиваются, Толя, я тебе говорю!
Таня смотрела на Толю. Толя смотрел куда-то в сторону стола.
— Ты что-нибудь скажешь? — спросила Таня тихо.
Он молчал несколько секунд — тех самых секунд, которые всё решили.
— Тань, ну почему ты не сказала? Зачем скрывать?
Потом ещё долго говорила свекровь, а муж смотрел на неё вопросительно и укоризненно одновременно. Валентина Степановна, не чувствуюя сопротивления распалялась всё больше, эпитеты, которыми она бросалась становились всё больше похожи на рыночную брань.
Таня встала.
— Понятно, — сказала она.
— Что понятно?
— Всё.
Она вышла из кухни. В спальне достала чемодан — тот, с которым приехала сюда три года назад — и начала складывать вещи. Толя пришёл через несколько минут, встал в дверях.
— Тань, ты что делаешь.
— Уезжаю.
— Куда — уезжаешь?
— К маме.
— Из-за чего?! Из-за премии?!
Таня подняла голову и посмотрела на него.
— Не из-за премии, Толя. Из-за того, что ты только что встал на сторону матери, которая назвала меня лгуньей и чуть ли не предательницей. Из-за того, что ты промолчал. Из-за того, что ты всегда молчишь.
— Я не молчу, я просто...
— Ты просто не можешь ей возразить. Ни разу за три года. Ни разу, Толя.
Он не нашёлся с ответом. Таня закрыла чемодан.
Мамина квартира была маленькой и немного захламлённой — стеллажи с книгами, герань на подоконниках, запах пирогов, который, казалось, впитался в стены намертво.
