Квартира была трёхкомнатной, просторной по меркам спального района, с высокими потолками и окнами, выходящими на растущие во дворе тополя. Таня даже полюбила её поначалу — особенно по утрам, когда свет падал на старый паркет золотыми квадратами и можно было на минуту забыть, что эта красота тебе не принадлежит.
Валентина Степановна была женщиной не злой — это Таня готова была признать даже сейчас, сидя в такси с чемоданом в багажнике. Не злой, но устроенной особым образом: как те старые дома, в которых все двери скрипят и нет ни одного ровного угла. Жить можно, но привыкнуть невозможно.
Она знала всё. Это было её главным талантом и главным оружием одновременно.
Она знала, сколько Толя получает на заводе, — он сам ей говорил, потому что вырос в убеждении, что от мамы секретов нет. Она знала, сколько получает Таня, — это выяснилось на втором месяце их совместной жизни, после долгого ужина с расспросами, которые Таня по наивности приняла за искренний интерес. Валентина Степановна вела в голове какую-то сложную бухгалтерию, смысл которой Тане открылся не сразу.
Смысл был прост: деньги, которые оставались у молодых после коммунальных платежей и продуктов, не должны были лежать мёртвым грузом.
— Трубы совсем прогнили, — говорила Валентина Степановна голосом человека, сообщающего о конце света. — Сантехник сказал, ещё немного — и зальём соседей снизу. А они, между прочим, сделали там евроремонт.
Трубы меняли. Потом оказалось, что диван в гостиной «совсем развалился» — хотя Тане казалось, что он вполне себе стоит и даже не скрипит. Диван купили новый. Потом понадобились шторы, потому что старые «уже не те». Потом что-то с проводкой, потом что-то с плиткой в ванной, которая «вот-вот отвалится».
Каждый раз это происходило примерно одинаково. Валентина Степановна появлялась на кухне с видом мученицы, вздыхала, говорила что-нибудь вроде «ну ничего, я как-нибудь сама» — и Толя немедленно говорил: «Мам, ну что ты, мы поможем». После чего смотрел на Таню с таким выражением, как будто она уже согласилась.
Таня не умела отказывать в такие моменты. Точнее, могла отказать, но знала, чем это заканчивается: долгим молчанием Валентины Степановны, её поджатыми губами и взглядом, в котором читалось что-то среднее между обидой и торжеством одновременно. А потом Толя вечером тихо говорил: «Тань, ну она же пожилая женщина. Ей тяжело. Если не мы, то кто». И Таня снова сдавалась, потому что любила Толю и не хотела делать его несчастным.
Так прошёл первый год. Потом второй. Потом третий.
Собственная квартира оставалась на горизонте — всё такая же далёкая, как в самом начале.
Февраль выдался особенно тяжёлым.
Таня возвращалась с работы в сырой темноте, проходила мимо витрин и однажды остановилась перед магазином одежды. В окне висело пальто — серое, длинное, с крупными пуговицами. Простое и красивое одновременно. Таня постояла, посмотрела и пошла дальше. Её собственное пальто, купленное ещё до замужества, за эти годы приобрело вид чего-то музейного.
Дома Валентина Степановна встретила её в коридоре.
— Таня, я хотела поговорить. Скоро дачный сезон, там надо забор подправить и теплицу поставить нормальную. Вы же всё лето туда приезжать будете, отдыхать, так что это, по сути, и для вас тоже.
Таня разулась, повесила своё старое пальто на вешалку и сказала:
— Мы подумаем, Валентина Степановна.
— Что тут думать-то, — сказала свекровь, уже уходя на кухню. — Всё равно надо будет делать.
Толя вечером сидел с телефоном и листал что-то. Таня легла рядом и долго смотрела в потолок.
— Толь.
— М?
— Мы никогда не накопим. Ты понимаешь это?
Он положил телефон. Повернулся к ней.
— Накопим. Просто...
— Просто что?
— Ну, мама одна. Ей тяжело всё это тянуть. И мы же живём здесь. Это и наши проблемы тоже.
— Толя, мы три года живём здесь. Три года. Теплицу твоей маме мы тоже будем строить?
— Тань, ну не надо так.
— Как — так?
— Ну вот так. Она не чужой человек.
