— Узнает, — согласилась Эля.
Наталья Степановна осеклась — она не ожидала этого спокойного согласия.
— Что?
— Пусть узнает, — сказала Эля. — Расскажите всем, что мы выставили вам счёт. Расскажите, что я была кислая. Расскажите всё, что хотите.
Гена взял чемодан. Наталья Степановна, не попрощавшись, вышла первой. Дверь захлопнулась.
В прихожей стало очень тихо.
Валентин поднял голову и посмотрел на Элю. Она ожидала увидеть в его взгляде упрёк, растерянность, может быть, злость. Но там было что-то другое. Что-то похожее на облегчение.
— Я думал, ты не решишься, — сказал он тихо.
— Я тоже думала.
Он подошёл, обнял её. Она уткнулась ему в плечо и почувствовала, как медленно уходит из плеч недельное напряжение.
— Они денег не заплатили, — сказал он в её волосы.
— Я знаю.
— Скандал будет серьёзный.
— Знаю.
— Тебя это не пугает?
Она подумала. Честно подумала, прежде чем ответить.
— Нет, — сказала она наконец. — Меня больше пугало ещё один год вот этого всего.
Скандал был. Телефон у Вали разрывался несколько дней подряд. Звонили тётя Рая — возмущённая, громогласная, сравнивала Элю с персонажами, которых называть не хочется. Звонила мать Кирилла, говорила, что всегда знала. Звонил сам Кирилл — коротко, по делу, сказал, что это «некрасиво» и положил трубку. Гена не звонил. Наталья Степановна, по имеющимся сведениям, рассказала историю в таких красках, что Эля в пересказе стала почти чудовищем — холодной, расчётливой, принявшей родственников как постояльцев придорожной ночлежки.
Валентин отвечал на звонки коротко. «Это наше решение». «Это наш дом». «Мы вас любим, но так будет теперь».
Один раз, когда тётя Рая кричала особенно долго и особенно обидно, он просто сказал: «Рая, я перезвоню» — и не перезвонил.
Эля слышала эти разговоры из кухни и каждый раз немного удивлялась мужу. Она не знала — или забыла — что он умеет вот так. Спокойно, без лишних слов, держать то, что решил.
Постепенно звонки стихли. По области пошла молва: у Вали жена — зверь, деньги дерёт с родственников за постой, сама ходит кислая, улыбки не допросишься. Говорили, что Эля «испортила» Валентина, что «раньше он был другой», что «городские бабы — они такие». Говорили разное.
Никто больше не звонил с вопросом «у вас же место есть?».
Зима в том году пришла рано. В ноябре уже лежал снег, и по вечерам на кухонном окне появлялись нежные ледяные узоры. Эля завела привычку пить по утрам кофе в серой комнате — той, с Матиссом, — забравшись с ногами на диван под плед цвета топлёного молока. Она читала или просто смотрела в окно на заснеженный двор. Никуда не торопилась. Никого не кормила.
Иногда заходил Валя — с двумя чашками, молча садился рядом, тоже смотрел в окно.
Однажды вечером Валентин спросил — без предисловий, просто так, глядя в телевизор:
— Ты жалеешь?
Эля подумала.
— О чём именно?
— О том, что так вышло. С Генкой. С тётей Раей. Со всеми.
Она снова подумала — на этот раз дольше.
— Нет, — сказала она. — О людях иногда жалею. Кирилл вот — он нормальный мужик, просто так устроен мир у них там. Гена — тоже. Жалею, что по-другому не получилось. Но о решении — нет.
— Я тоже, — сказал Валентин тихо.
Она повернула голову и посмотрела на него. Он смотрел в телевизор, но как-то сквозь него, в какую-то свою точку.
— Знаешь, что мне обидно? — сказал он вдруг.
— Что?
— Что они так и не поняли. Наташка с Генкой — они же правда не поняли, почему это несправедливо. Они думали: мы едем к своим, всё честно. — Он помолчал. — Им в голову не приходило, что у нас могут быть свои планы. Своя жизнь.
— Потому что ты всегда жил их жизнью, — сказала Эля мягко. — Ты всегда был готов. Тебя всегда можно было попросить.
Он кивнул медленно.
— Привычка.
— Вот именно. Просто нужно было, чтобы привычка сломалась. — Она взяла его за руку. — Мы её сломали.
Он накрыл её ладонь своей.
За окном шёл снег. В квартире было тихо, по-домашнему тихо, как бывает только тогда, когда дом снова становится только твоим.
