— Вот теперь заживём, — сказала Эля, стоя в дверях новой комнаты и обнимая Валю за талию.
— Заживём, — согласился он и поцеловал её в висок.
Они так и не зажили.
Первой позвонила тётя Рая — сестра Валиного отца, женщина крупная, шумная, с химической завивкой и громоподобным смехом. Нужно было приехать в город: к врачу, потом оформить какие-то документы в МФЦ, потом «может, ещё по магазинам пройтись, у вас тут такие магазины хорошие». Она приехала на три дня, заняла серую комнату с Матиссом, спала до десяти, завтракала, обедала и ужинала, рассказывала про соседей, которых Эля в глаза не видела, смотрела сериалы на полной громкости и уехала довольная, пообещав передать привет «всем нашим».
Эля всё это время улыбалась. Валя тоже улыбался. Они были воспитанными людьми.
Через три недели объявился двоюродный брат Кирилл. У него было судебное дело, которое тянулось уже второй год, и очередное заседание назначили здесь. Он приехал на два дня, превратившихся в пять: заседание перенесли, Кирилл остался ждать. Он курил на балконе и стряхивал пепел мимо пепельницы, ел колбасу прямо из упаковки, стоя у холодильника, и оставлял на умывальнике рыжую щетину. Ещё у него была привычка разговаривать по телефону по ночам — негромко, но слышно. Эля лежала и считала трещины на потолке.
— Валь, — сказала она однажды утром, когда Кирилл ушёл на очередное заседание, — это нужно как-то регулировать.
— Он скоро уедет, — сказал Валя, намазывая хлеб маслом.
— Это я уже слышала. Три дня назад.
— Ну что я могу сделать, Эль? Ну семья же. Люди мы или нет?
Эля посмотрела на него долгим взглядом.
— Люди, — сказала она. — Но желательно — в своей квартире.
Кирилл уехал. Потом приехала Валина племянница Света с мужем — они искали здесь работу и хотели «просто осмотреться». Осматривались они недели две. Потом тётя Зоя, — у неё была плановая операция, после которой нужно было «полежать в тишине». Тишина, по версии тёти Зои, предполагала включённый телевизор и телефонные разговоры с многочисленными подругами о подробностях операции.
Эля стала вести про себя счёт. Не деньгам — пока ещё нет. Просто дням. Если сложить все дни, которые чужие люди провели в их квартире за этот год, получалось больше трёх месяцев. Три месяца чужого присутствия в её доме. Три месяца, когда она вставала пораньше, потому что неловко ходить в халате при гостях. Когда готовила на лишний рот — или на два, или на три. Когда не могла просто сесть с книгой в тишине, потому что в соседней комнате кто-то был.
— Валь, — сказала она однажды вечером, когда они наконец остались вдвоём, — я хочу поговорить серьёзно.
Валентин отложил телефон. Он умел слышать, когда она говорит именно так — ровно, без интонации, — что значит: сейчас будет важное.
— Я слушаю.
— Я больше не хочу так. Мы всю жизнь жили для детей. Теперь дети выросли. У нас наконец есть своя квартира, ещё одна комната, своё пространство. Я хотела читать там по утрам. Я хотела, чтобы мы могли пить вино вечером и никуда не торопиться. Вместо этого я кормлю твоих родственников и стираю за ними полотенца.
Валя молчал.
— Я понимаю, что они простые люди, — продолжала она. — Я понимаю, что у них в голове всё устроено иначе. Что родня должна помогать родне. Но это же не улица с односторонним движением, Валь. Кто-нибудь из них хоть раз предложил денег за еду? За квартиру? Хоть раз?
— Они не думают об этом в таких категориях...
— Я знаю. Поэтому я начну думать за них.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Что ты имеешь в виду?
— В следующий раз, — сказала Эля спокойно, — я выставлю счёт.
Повисла пауза. Валя потёр лоб.
— Эль...
— Я не шучу.
— Я понимаю. Но это... Они же скандал устроят. Они же обидятся на весь свет.
— Пусть обижаются, — сказала она. — Зато приезжать перестанут.
Валентин долго смотрел в окно. Потом кивнул — медленно, как человек, который принял решение, ещё не зная, доволен ли он им.
— Хорошо. Твоё право. Я не буду мешать.
