— Ничего, сынок, ничего, — ворковала она, гладя его по коротко стриженным волосам. — Переболит. Зато теперь ты свободен. Найдём тебе хорошую, домашнюю, нашу. А эта... пусть катится. Я сразу видела — не пара она тебе, не пара. Гнилая она внутри.
На кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Андрея. Он смотрел на злополучные синие трусы в салате и чувствовал, как жизнь, которую он строил, рушится, оставляя во рту привкус пепла и дешёвого майонеза. Он ещё не знал, что разрушение только началось, и финал этой ночи будет куда страшнее, чем он мог себе представить.
В квартире повисла тишина, но это была не та тишина, которая дарит покой. Это была мёртвая, вакуумная пустота, какая бывает после разрушительного взрыва. Из спальни доносились лишь приглушённые звуки: шорох одежды, щелчок открываемого чемодана, звон вешалок. Юля не хлопала дверцами шкафа, не рыдала, не шмыгала носом. Она собиралась с пугающей методичностью, будто готовилась к этой эвакуации всю жизнь. И именно это спокойствие ранило Андрея сильнее, чем любые крики. Оно означало, что мосты не просто горят — они уже рухнули в пропасть.
Галина Петровна сидела за столом, победоносно выпрямив спину, но при этом старательно изображая вселенскую скорбь. Она маленькими глотками пила остывший чай, периодически охая и прикладывая ладонь к груди. В её взгляде, устремлённом на сына, читалась смесь жалости и торжества: «Видал? Я же говорила. Мать не обманет».
— Не переживай так, Андрюша, — затянула она свою песню, видя, как сын невидящим взглядом сверлит стену. — Всё, что ни делается — к лучшему. Господь отвёл. Представь, если бы дети пошли? Кого бы она воспитала? Таких же... гулящих. А ты молодой, видный, найдём тебе достойную. У тёти Вали дочка, Леночка, помнишь? Скромная, учительница, пироги печёт — ум отешь. Не то что эта... карьеристка.
Андрей молчал. В ушах стоял гул, а перед глазами всё ещё маячили те проклятые синие трусы, утонувшие в майонезе. Его тошнило. От ситуации, от себя, от запаха еды, который теперь казался запахом предательства.
— Ой, что-то мне совсем дурно, — вдруг сменила тональность Галина Петровна, скривившись и схватившись за сердце. — Закололо, прям кинжалом режет. Перенервничала я за тебя, сынок. Давление, наверное, скакнуло под двести. Андрюша, принеси мне таблетки, а? В сумке, в коридоре, на комоде стоит. Там косметичка маленькая, красная.
Андрей медленно, словно во сне, поднялся. Ноги были ватными. — Сейчас, мам.
Он вышел в коридор. Проходя мимо спальни, он мельком увидел Юлю. Она стояла у шкафа, сбрасывая свои блузки в раскрытый на кровати чемодан. Её лицо было каменным, абсолютно белым, губы сжаты в тонкую нитку. Она даже не повернула голову в его сторону. Андрей почувствовал укол совести, но тут же задавил его новой волной злости — ведь это она виновата! Она!
Он подошёл к комоду, где стояла массивная сумка матери из кожзама. Галина Петровна всегда возила с собой половину аптеки, запасные очки и кучу всякого хлама «на всякий случай». Андрей щёлкнул замком и раскрыл сумку. В нос ударил резкий запах корвалола, смешанный с ароматом старой пудры и мятных конфет.
— Ну где они там... — пробормотал он, раздвигая содержимое.
Косметичка нашлась на дне. Андрей достал её, выудил блистер с таблетками, но когда вынимал руку обратно, пальцы зацепили какой-то скомканный бумажный комок, лежавший в боковом кармашке, который был приоткрыт. Бумажка вывалилась на пол. Андрей, чертыхнувшись, наклонился, чтобы поднять её и выбросить в мусорку.
Это был чек. Обычный кассовый чек из супермаркета, длинный и мятый. Андрей уже занёс руку над ведром, но взгляд случайно зацепился за время, пробитое внизу жирным шрифтом: 19:45.
Он замер. Мать пришла к ним в восемь. Значит, она заходила в магазин буквально перед самым домом. Машинально, без всякой задней мысли, Андрей разгладил чек на ладони. Список покупок был коротким.
1. Хлеб "Бородинский" — 1 шт. 2. Вода негазированная 0.5 л — 1 шт. 3. Трусы муж. боксеры XL, кл., син/кр — 1 шт.
