Музыка оборвалась на полуслове, с противным электронным хрипом. В наступившей тишине стало слышно, как гудит холодильник и как тяжело, с присвистом, дышит спящий парень с бородой. Но Татьяна не остановилась. Она схватила колонку, ещё теплую от перегрева, и со всей силы, вложив в бросок всю свою ненависть к этой ночи, к этому бардаку, к этому безразличию, швырнула её в угол кухни.
Гаджет пролетел через всю комнату и с глухим, костяным звуком врезался в стык между стеной и плинтусом. Пластиковый корпус треснул, что-то внутри звякнуло, и колонка откатилась к мусорному ведру, замирев там чёрным бесполезным кирпичом.
— Ты чё, совсем больная?! — Артём вскочил так резко, что его стул с грохотом опрокинулся назад.
Лицо мужа мгновенно изменилось. С него слетела маска добродушного пьяницы, обнажив злобную гримасу уязвленного самца. Он стоял перед друзьями, перед «пацанами», и его жена только что публично кастрировала его авторитет.
— Вон отсюда! — заорала Татьяна. Её голос, сорвавшийся на визг, ударил по барабанным перепонкам сильнее любой музыки. — Все вон! Немедленно! Я сказала, убирайтесь из моего дома!
Спящий парень вздрогнул и поднял голову, непонимающе хлопая глазами. Сергей перестал ухмыляться и начал медленно сползать со стула, понимая, что веселье закончилось.
— Танька, ты берега попутала? — Артём шагнул к ней, нависая своей грузной фигурой. От него разило смесью дорогого алкоголя и дешёвого пота. — Ты чё меня перед людьми позоришь? А ну закрой рот и иди в спальню, пока я...
— Пока ты что?! — она вскинула голову, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не было страха, только испепеляющее презрение. — Ударишь меня? Давай! Попробуй! Только тогда ты сядешь не за хулиганство, а за бытовуху! Вон отсюда, я сказала!
— Заткнись, сука, — прошипел он сквозь зубы и грубо, по-медвежьи, схватил её за лицо.
Его широкая ладонь, липкая и пахнущая табаком, с силой вжалась в её рот, вдавливая губы в зубы. Он пытался не просто заставить её замолчать, он пытался физически подавить её волю, превратить обратно в удобную, бессловесную функцию. Боль пронзила десну, но Татьяна не отстранилась. В ней проснулся древний, звериный инстинкт самосохранения.
Она не стала вырываться. Вместо этого она резко разжала челюсти и со всей силы сомкнула их на мясистой части его ладони, прямо под большим пальцем.
Зубы вошли в плоть легко, как в переспелый фрукт. Во рту сразу стало солоно и горячо от крови.
— А-а-а-а! — взвыл Артём, отдергивая руку и тряся ею в воздухе, словно ошпаренный. На его ладони пульсировал багровый полукруг от укуса, из которого уже сочились тёмные капли.
Он отшатнулся, ударившись бедром о стол. Бутылки звякнули, одна из них покатилась и упала на пол, но не разбилась, а лишь глухо стукнула, выплескивая остатки жидкости на линолеум.
Татьяна стояла посреди кухни, тяжело дыша. Её грудь вздымалась под тонкой тканью сорочки, волосы прилипли к взмокшему лбу. Она вытерла губы тыльной стороной ладони, размазывая чужую кровь по подбородку, и этот жест выглядел страшнее, чем любой крик. Сейчас она была похожа не на домохозяйку, а на валькирию, только что вернувшуюся с поля боя.
В кухне повисла звенящая, мёртвая тишина. Даже холодильник, казалось, перестал гудеть. Сергей замер с поднятой курткой, бородатый парень вжался в угол дивана, стараясь слиться с обивкой. Артём баюкал прокушенную руку, глядя на жену с смесью боли, шока и животного ужаса. Он впервые видел её такой. Не пилящей, не плачущей, а готовой убивать.
— Если через минуту, — произнесла Татьяна ледяным, совершенно спокойным тоном, который контрастировал с её бешеным видом, — здесь будет хоть кто-то, кроме меня, я вызываю наряд полиции. Я скажу, что вы вломились в квартиру, угрожали мне убийством и пытались меня изнасиловать. И поверьте, глядя на моё лицо, измазанное кровью, на разорванную сорочку и на этот бардак, полиция поверит мне, рыдающей жертве, а не трём пьяным, воняющим перегаром животным.
