Татьяна стояла в темноте, тяжело дыша. Её руки тряслись, а сердце колотилось где-то в горле, отдавая глухой болью в висках. Стены панельной многоэтажки предательски вибрировали. Бум-бум-бум. Низкие частоты от портативной колонки, которую муж купил на прошлой неделе «для атмосферы», просачивались сквозь бетон, сквозь закрытую дверь, сквозь её черепную коробку. Этот ритм казался физическим насилием, методичным ударом молотка по воспаленным нервам.
Она вернулась в постель, рухнула на сбитую простыню и натянула одеяло на голову, пытаясь создать вакуум. Бесполезно. Звук был везде. К нему примешивался запах — тошнотворно-сладкий, химический аромат «ледяной дыни» от вейпов. Он полз из-под двери плотной, липкой змеёй, пропитывал шторы, оседал на языке привкусом жжёной ваты и дешёвого глицерина. Воздух в спальне стал спёртым, тяжёлым, отравленным чужим весельем.
Электронные часы на тумбочке высветили ядовито-зелёные цифры: 03:14.
Внутри Татьяны что-то оборвалось. Струна, натянутая до предела ещё с полуночи, лопнула с оглушительным звоном. Ведь они договаривались. Артём клялся, что это просто «мужские посиделки», что они посидят тихонечко, выпьют по бокалу за приезд Серёги и разойдутся до двенадцати. Она поверила. Она, как дура, нарезала им сыр, разложила оливки, улыбалась гостям, изображая понимающую жену.
В час ночи она вышла первый раз. Попросила вежливо, даже с улыбкой. Артём поцеловал её в макушку, пахнущую шампунем, и пообещал закругляться через десять минут. В два часа ночи она вышла снова. Улыбки уже не было. Её встретили сальные шутки Сергея про «строгий режим» и «комендантский час», а муж лишь плеснул себе ещё виски и сказал: «Тань, ну не будь занудой, мы же общаемся, имей совесть».
И вот теперь — три часа ночи. «Общение» на кухне переросло в дикий гогот, от которого звенели стёкла в серванте. Кто-то, кажется тот самый Серёга, рассказывал историю, перекрикивая музыку, и каждые пять секунд их компания взрывалась хохотом, похожим на лай гиен.
— Да ладно тебе, Тёмыч! — пробился сквозь басы голос гостя, такой громкий, будто он сидел у Татьяны на кровати. — А она чё? Реально поверила?
— Да забей! — голос мужа звучал вальяжно, растянуто, с теми интонациями хозяина жизни, которые появлялись у него только после полбутылки крепкого. — Поворчит и успокоится. Она у меня отходчивая. Завтра куплю веник тюльпанов, в кино свожу — и всё, забыли. Наливай давай, песня щас будет — огонь!
Татьяна села на кровати. Одеяло медленно сползло на пол. Сон пропал окончательно, уступив место ледяной, кристальной ярости. Значит, «поворчит и успокоится»? Значит, «веник тюльпанов»? Он обсуждал её с этими полупьяными животными, обесценивал её просьбы, её усталость, её работу, на которую ей вставать через четыре часа. Он выставлял её истеричкой, которую можно купить за букет увядших цветов из киоска.
Это было не просто пренебрежение. Это было публичное унижение, пусть и за закрытой дверью.
Она спустила ноги на холодный ламинат. Искать тапочки не стала. Холод пола немного остудил горящие ступни, но не голову. В висках пульсировала только одна мысль: тишина. Любой ценой. Даже если для этого придётся разнести эту квартиру в щепки. Страх перед скандалом, интеллигентная сдержанность, желание «сохранить лицо» перед гостями — всё это сгорело в топке её гнева.
Татьяна встала и подошла к зеркалу, едва различимому в темноте. Всклокоченные волосы, бледное лицо, тонкая ночная сорочка на бретельках, едва прикрывающая бедра. Она выглядела беззащитной, но чувствовала себя фурией. В этом полуголом виде, босиком, она была сейчас опаснее, чем если бы надела деловой костюм.
Она рывком открыла дверь спальни. Коридор встретил её клубами пара, в которых можно было вешать топор. Дышать было нечем. Из-под кухонной двери вырывался яркий, режущий глаза луч света и тот самый грохот, от которого хотелось лезть на стену.
