— Замолчи! — Денис вскочил, опрокинув стул. Грохот заставил Юлию вздрогнуть, но она не отступила. — Не смей называть маму идиоткой! Ты ничего не понимаешь! Для неё это жизнь! Она чувствует себя нужной, когда мы едим ее урожай. Это забота! Она банки крутит, спину не разгибает, чтобы нам зимой было вкусно. А ты... Ты просто зажралась, Юля. Ты стала циничной сукой, которой плевать на чувства стариков.
Он навис над столом, брызгая слюной. В его глазах читалась искренняя обида — не за себя, а за тот уклад жизни, который Юлия посмела назвать бессмысленным.
— А тебе не кажется, что эта «забота» слишком дорого нам обходится? — тихо спросила она, не отводя взгляда. — Настоящая забота — это когда родители говорят: «Дети, отдохните, вы много работали». А когда мать требует, чтобы сын бросил все и ползал перед ней на коленях в грядке, доказывая свою любовь потом и кровью — это не забота. Это вампиризм. Она питается нашей энергией, Денис. Ей не картошка нужна, ей нужно, чтобы мы страдали. Чтобы мы были такими же уставшими и несчастными, как она.
— Ты ненавидишь мою семью, — прошипел Денис, и в его голосе зазвучали злые слезы. — Ты всегда считала нас деревенщиной. Конечно, ты же у нас городская интеллигенция, с маникюром, с фитнесом. Куда уж нам, простым людям, до твоих высот! Тебе западло руки землей испачкать? Корона упадет? Да наши бабки в войну поле пахали на себе! А ты две недели на свежем воздухе не выдержишь?
Юлия смотрела на него с брезгливой жалостью. Он снова повторял чужие слова. Эти фразы про «войну» и «корону» она слышала от свекрови на каждом семейном застолье. Денис был просто ретранслятором, громкоговорителем, через который вещала его властная мать.
— Я не на войне, Денис. И ты не на войне, — устало сказала она. — Мы живем в двадцать первом веке. У нас есть деньги, чтобы не выживать, а жить. Но ты упорно тянешь меня назад, в это болото, где гордость измеряется количеством выкопанных мешков и степенью усталости. Я не боюсь работы. Я боюсь бессмысленного труда. Сизифов труд — слышал такое выражение? Вот это про твою дачу.
— Значит, так, — Денис резко выпрямился, и его лицо приняло выражение злого упрямства. — Мне плевать на твои расчеты. Плевать на твою экономику. Есть вещи важнее денег. Есть долг. И если ты не поедешь, мать этого не переживет. Она всем расскажет, какая ты дрянь. И мне жизни не даст. Так что выбор у тебя простой: или ты засовываешь свой гонор куда подальше и едешь со мной, или...
— Или что? — перебила его Юлия.
— Или я пойму, что женился на черством куске льда, а не на живой женщине, — выплюнул он. — Ты думаешь, мне охота там горбатиться? Да я тоже хочу на море! Но я мужик, я слово дал. А ты ведешь себя как предательница. В семье должны поддерживать друг друга, даже если тяжело. Даже если не хочется.
— Поддерживать в глупости я не буду, — отрезала Юлия. — Это не семья, Денис, это секта свидетелей святой картошки. И я в нее вступать не собиралась.
Она взяла листок с расчетами, медленно разорвала его пополам и бросила обрывки на стол.
— Я предлагаю компромисс. Последний. Я нанимаю двух крепких мужиков из соседней деревни. Они перекопают вашей маме все десять соток за два дня. Я плачу им, покупаю маме продукты, даю денег сверху. Мы едем на море, а работа будет сделана. Картошка будет в погребе. Все довольны.
Денис посмотрел на нее как на сумасшедшую. В его взгляде читался ужас.
— Ты что? — прошептал он. — Чужие люди на мамином участке? Да она их на вилы поднимет! Ей не нужно, чтобы кто-то копал. Ей нужно, чтобы МЫ копали! Лично! Чтобы она видела, как мы стараемся. Ты вообще ничего не поняла? Дело не в результате, Юля! Дело в участии!
— А, ну теперь все встало на свои места, — Юлия горько усмехнулась. — Ей нужен не урожай. Ей нужно жертвоприношение. И жертвой должна стать я. Спасибо, что прояснил, дорогой. Теперь я точно знаю цену твоему «мужскому слову».
