— Моя бабушка, Денис, ковырялась в земле, чтобы выжить в девяностые, — тихо, но с металлом в голосе произнесла Юлия. — А твоя мать сажает промышленные масштабы картошки из чистого упрямства, потому что ей скучно и нужно чувствовать свою власть. Картошка сейчас стоит тридцать рублей килограмм. Тридцать! А мой день отпуска стоит столько, что я могу купить ей фуру этой картошки и засыпать весь её участок ровным слоем!
Она пнула ногой валяющийся на полу рюкзак. Из него вывалился старый, поеденный молью свитер.
— Собирай свои тряпки, Денис. Если ты хочешь ехать — поезжай. Но я в этом фарсе участвовать не буду. Я не нанималась батраком к твоей матери. И я не позволю вытирать о себя ноги под предлогом «сыновнего долга».
— Ты не понимаешь! — заорал он, и лицо его пошло красными пятнами. — Я уже сказал ей, что мы приедем вдвоем! Вдвоем, Юля! Она ждет помощь! Если я приеду один, она меня со свету сживет. Она скажет, что я не мужик, раз не могу жену построить. Ты должна поехать. Хотя бы ради меня. Ради нашего мира в семье. Просто потерпи две недели, и все!
Юлия горько усмехнулась. Ради мира в семье она должна была убить свой отпуск, свою спину и свое самоуважение.
— Мира в семье уже нет, Денис. Ты его разрушил, когда решил за меня, как я проведу свои две недели свободы. И сейчас ты увидишь, что бывает, когда «белоручка» начинает считать.
Она резко развернулась и направилась к двери, оставляя мужа посреди комнаты в окружении старого хлама, который он ценил выше её желаний.
Юлия сидела за кухонным столом, который еще утром казался ей местом для неспешных завтраков, а теперь превратился в поле боя холодной логики против горячечного бреда. Перед ней лежал смартфон с открытым калькулятором и блокнот, в который она с ожесточением вписывала цифры. Ручка царапала бумагу с неприятным звуком, похожим на скрежет зубов.
Денис вошел на кухню, все еще прижимая к груди старый свитер, словно это был бронежилет, защищающий его от здравого смысла. Он плюхнулся на стул напротив, демонстративно громко вздохнул и скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что он здесь — мученик, вынужденный терпеть капризы богатой истерички.
— Ну давай, — буркнул он, глядя в сторону окна, где плавился от жары асфальт. — Считай свои копейки. Ты же у нас теперь бухгалтер, а не жена. Тебе лишь бы дебет с кредитом свести, а душа побоку.
— Это не копейки, Денис, это моя жизнь, которую ты хочешь спустить в унитаз, — Юлия подняла на него глаза, в которых не было ни капли тепла. — Смотри сюда. Бензин туда и обратно — пять тысяч. Еда на две недели, потому что твоя мама кормит нас только пустым супом и вчерашней кашей, а ты привык к мясу — еще минимум двадцать. Аптечка для твоей спины, которую ты сорвешь в первый же день, и мази для моих рук — еще три тысячи. Итого — двадцать восемь тысяч рублей. Это только прямые расходы.
Она развернула блокнот к мужу, тыча пальцем в итоговую сумму.
— И это я еще не посчитала амортизацию машины по убитым дачным дорогам. А теперь самое интересное. Мой рабочий час стоит две тысячи рублей. В отпуске я тоже «стою» денег, потому что я восстанавливаю силы, чтобы потом зарабатывать. Две недели моего времени — это огромная сумма. А теперь скажи мне, сколько стоит мешок картошки в сезон на рынке?
Денис покраснел. Он знал ответ, но произнести его вслух означало признать поражение.
— Рублей тридцать... сорок, — выдавил он неохотно. — Но это не та картошка! Это химия! ГМО! А у мамы — свое, на навозе выращенное, экологически чистое!
— Тридцать рублей, Денис! — Юлия ударила ладонью по столу. — Нам на зиму нужно три мешка. Это сто килограмм. Три тысячи рублей! Ты понимаешь абсурд? Мы тратим тридцать тысяч, убиваем здоровье, гробим машину, ссоримся, теряем оплаченный тур за сто пятьдесят тысяч, чтобы добыть корнеплодов на три тысячи! Это экономика идиотов! Твоя мама — золотая антилопа наоборот: все, к чему она прикасается, превращается в черепки!
