Он бросил грязную футболку прямо поверх белоснежного Юлиного сарафана, который она купила специально для ужинов на набережной. Этот жест — грубая, вонючая тряпка на тонком кружеве — подействовал на Юлию как пощечина.
— Эмоционально высказалась? — переспросила она, и голос её упал до опасного шепота, от которого у подчиненных в офисе обычно холодело внутри. — Денис, она назвала меня «паразиткой, которая жирует на шее мужа». Это при том, что путевки оплачивала я! Полностью! Ты хоть понимаешь, что происходит? Мы вылетаем послезавтра. Чемоданы должны быть собраны. А ты достаешь эти... эти лохмотья. Ты что, серьезно собрался на дачу?
Денис наконец оторвал взгляд от пола и посмотрел на жену. В его глазах читалась смесь упрямства и страха, присущая людям, которые знают, что неправы, но уже не могут отступить, потому что дали слово кому-то более страшному, чем жена.
— Я не могу её бросить, Юль. Там десять соток. Земля сухая, как камень. Если мы не приедем, она сама пойдет копать. И ляжет там в борозде с инсультом. Ты этого хочешь? Чтобы я потом всю жизнь себя винил? — он начал говорить быстрее, набирая обороты, цепляясь за привычные аргументы, как утопающий за соломинку. — А море... Ну что море? Вода и вода. Оно никуда не денется. Турки твои подождут. А картошка сгниет или засохнет. Это же труд! Живой труд, понимаешь? Не то что твои отчеты.
Юлия почувствовала, как кровь приливает к лицу. Ей стало жарко, душно, словно стены квартиры сдвинулись, превращаясь в тесный дачный домик, где вечно пахнет валерьянкой и старыми газетами. Она швырнула папку с документами на комод. Глянцевые листы рассыпались веером, демонстрируя фотографии лазурных бассейнов, которые теперь казались издевательством.
— Мои отчеты, Денис, оплачивают твою ипотеку и твою машину, на которой ты собрался везти меня в рабство! — отчеканила она, подходя к кровати и резким движением сбрасывая его дачные шмотки на пол. — Ты когда ей пообещал? Отвечай! Когда ты договорился с матерью, что мы едем батрачить вместо пятизвездочного отеля?
Денис дернулся, пытаясь поймать падающие штаны, но не успел. Старые треники с вытянутыми коленями шлепнулись на паркет.
— Неделю назад, — буркнул он, отводя глаза. — Когда она звонила про давление жаловаться. Я не мог отказать, Юля! Она плакала! Сказала, что все дети как дети, помогают родителям, а я... подкаблучник. Что ты меня совсем захомутала. Я хотел как лучше. Думал, ты поймешь. Мы же семья. Ну, съездим, поможем, воздухом подышим. Там речка есть, шашлыки пожарим вечером. Чем тебе не отдых?
Юлия смотрела на мужа и видела перед собой не взрослого мужчину, с которым прожила пять лет, а испуганного мальчика, который боится расстроить властную мамочку. Он неделю смотрел, как она выбирает крема от загара, как примеряет шляпы, как радуется предстоящей поездке. Он смотрел и молчал. Он знал, что украдет у неё этот праздник, но трусливо тянул до последнего, надеясь поставить перед фактом.
— Ты неделю мне врал, — констатировала она, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Не было ни истерики, ни слез, только холодная, злая ясность. — Ты смотрел мне в глаза и врал. Ты дал мне оплатить тур, зная, что мы никуда не полетим. Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты не просто отпуск испортил. Ты показал, что мое мнение, мои желания и мои деньги для тебя — пустой звук. Главное — чтобы мама не ругалась.
— Да при чем тут деньги?! — взвился Денис, чувствуя, что его припирают к стенке. Он перешел в наступление, размахивая руками. — Вы, офисные, все только деньгами и меряете! У вас души нет! Мать там горбатилась всё лето, сажала, жуков травила, чтобы мы зимой натуральное ели! Не эту химию из супермаркета, а своё, родное! А ты нос воротишь! «Фифа», правильно она сказала. Привыкла к комфорту, забыла, откуда вышла. У тебя бабушка в деревне жила, тоже в земле ковырялась, а ты теперь барыня стала?
