И в этот момент Оксана резко ахнула.
Обе ее руки легли на живот. Она согнулась, и тарелка с края столешницы соскользнула вниз.
Керамика разбилась о плитку так резко, что я даже не сразу понял, почему в гостиной никто не замолчал.
Никто не пришел.
Никто не спросил, всё ли с ней в порядке.
Никто даже не убавил звук.
Я обнял Оксану одной рукой, второй отодвинул осколки ногой и почувствовал, как ее дыхание сбивается у меня под ладонью.
Вода капала из крана в грязную мойку.
На плите остывала большая кастрюля борща, которую она, наверное, так и не успела поставить на стол. Рядом лежало полотенце с вышитым краем, скомканное и мокрое, будто даже дом пытался закрыть лицо от стыда.
Я понял одну простую вещь.
Этот вечер не закончится просьбой потерпеть.
И не закончится тем, что Оксана снова извинится за чужую жестокость.
Я помог ей сесть на табурет, поднял с пола мокрую губку, взял со столешницы жирную сковородку и пошел к гостиной.
Мама первая повернула голову.
— Андрей, не устраивай драму.
Я переступил через коробку из-под пиццы, толкнул дверь плечом и впервые за весь вечер они все посмотрели не на телевизор, а на мои руки—
