Шепотом. Рассказы.
MAX ·
В августе 1972-го трое лесных отморозков похитили девушку и бросили загибаться на гнилом болоте — они думали, что запугали всю округу до онемения, но просто ещё не знали, что у жертвы есть мать, которая умеет точить не только ткацкие ножницы
Август 1972 года в Залесской глуши, километрах в ста от Костромы, выдался гнилым. Небо над деревней Глухие Мхи прохудилось, казалось, навсегда. Морось висела в воздухе не каплями, а мелкой водяной пылью, от которой не спасали ни плащи, ни зонты. Дороги развезло так, что автолавка с хлебом не могла пробиться уже вторую неделю. Люди доедали прошлогодние соленья и варили студень из павших кур. По радио, которое ловило через пень-колоду, передавали про Олимпиаду в Мюнхене, про досрочный ввод комбината в Костроме, про передовиков соцсоревнования. Но здесь, за высокими штакетниками, за резными наличниками, почерневшими от сырости, жили по иным законам. По законам леса, который подступал к самым огородам, дышал в спину сырым мхом, обещал скорую погибель.
Лидия Градова, сорока лет от роду, сидела у окна своей избы-пятистенки и смотрела, как капли сползают по стеклу, сливаясь в кривые дорожки. Женщина она была видная, статная, с тяжелой косой, уложенной вокруг головы, но красота эта была какая-то выцветшая, присыпанная пеплом усталости. Она работала на дому — ткала половики из старого тряпья на огромном деревянном станке, доставшемся еще от прабабки-старообрядки. Руки у Лидии двигались сами собой: челнок вправо, челнок влево, бердом прибить уток. Вжик-вжик, тук-тук. Монотонный звук ткацкого станка был единственным ритмом ее жизни после того, как два года назад шальной бревноперевозчик снес ее мужа, Ивана, прямо на сельской площади.
Осталась она одна-одинешенька с дочкой на выданье и ветхим хозяйством. Дочка, Евдокия, была ее единственной радостью. Девушка в семнадцать лет расцвела так, что парни сворачивали шеи, когда она проходила мимо. Высокая, с румянцем во всю щеку, с глазами цвета лесного ореха и звонким смехом, который казался чужеродным в этом сером промозглом мире. Дуся мечтала вырваться. Не просто уехать в Кострому, а податься еще дальше — в Москву, может, даже в Ленинград. Она тайком выписывала журнал «Наука и жизнь», зубрила алгебру по старым учебникам и писала стихи в общую тетрадь.
— Мам, я уеду, — говорила она вечерами, когда они пили чай с сушеными яблоками. — Вот увидишь, уеду. Выучусь на гидролога, буду сибирские реки исследовать.
Лидия кивала, но в груди каждый раз что-то болезненно сжималось. Не от страха за нее, а от страха за себя. Что она будет делать одна в этой избе, где пахнет лампадным маслом и старой шерстью? Кому будет варить постные щи? Чей смех будет будить ее по утрам? Однако виду не подавала. Улыбалась, подкладывала дочери сахарку и говорила:
— Конечно, уедешь, доня моя. Только не забывай старуху-мать, пиши письма.
А по вечерам, когда Дуся убегала на посиделки к подругам или в клуб, где крутили индийские фильмы, Лидия садилась за станок и ткала. Вжик-вжик, тук-тук. Ткала свои половики, вплетая в грубую мешковину обрывки чувств, обрывки судьбы, обрывки молитв, которые она помнила от бабки, хотя в церковь не ходила — стыдилась. Парторг в сельсовете, товарищ Епихин, косо смотрел, если кто крестился на людях.
В тот день, шестнадцатого августа, ничего не предвещало беды. Ну, может, только ворон на островерхой крыше раскукарекался не к добру. Да еще соседский рыжий кот Филимон, обычно ленивый и сонный, вдруг зашипел в пустой угол, шерсть дыбом. Дуся наряжалась перед осколком зеркала в новое платье, легкое, в синий горошек, которое Лидия достала по случаю из райцентра. Платье это стоило ей трех пар добротных шерстяных носков, которые она выменяла у завскладом.
— Красота-то какая, — прошептала Лидия, любуясь дочерью.
— Прям Вячеслава Тихонова в «Войне и мире», — засмеялась Дуся и покружилась на месте.
В клубе намечался праздник — Яблочный Спас. Батюшку, ясное дело, не звали, но молодежь решила устроить танцы с патефоном. Лидия не хотела отпускать дочь, сердце ныло. Но как от
