Шепотом. Рассказы.
MAX ·
— Не бойся. Если сейчас не сниму сапоги, к вечеру ты лишишься пальцев.
Марфа сперва не поняла.
Слова дошли до неё не сразу, будто сквозь толстый слой снега, усталости и ужаса, который сидел в теле крепче холода.
Она всё ещё ждала другого.
Что сейчас он выпрямится, усмехнётся, напомнит, сколько за неё заплатил, и в этом доме начнётся та жизнь, которой она боялась сильнее смерти.
Но Савелий не двигался.
Стоял на коленях перед лавкой, большой, неподвижный, с ладонями, опущенными вниз, будто показывал: без твоего согласия не трону.
Печь трещала сырой берёзой.
В тазу тонко курилась тёплая вода, а по краю её промокшей юбки всё ещё стекали капли талого снега.
Марфа смотрела на него, не веря.
В её жизни мужчины не ждали ответа. Они брали, командовали, дёргали за руку, толкали в спину, решали за неё раньше, чем она успевала открыть рот.
Савелий ждал.
Этим он пугал даже сильнее, чем своей молчаливой силой в трактире.
Марфа медленно кивнула.
Не потому, что поверила. Просто ноги уже не чувствовала совсем, а в голове начинало шуметь, как перед обмороком.
Тогда он потянулся к сапогу.
Не рванул. Не сорвал. Осторожно взялся за задубевшее голенище и, заметив, как она дёрнулась, тихо сказал:
— Терпи. Иначе кожу снимем вместе с войлоком.
Первый сапог слез с трудом.
Когда ледяная ткань отошла от ноги, Марфа не удержалась и застонала. Боль была такая, будто ей не помогали, а свежевали заживо.
Савелий отвернул голову.
Не от брезгливости. Просто дал ей это маленькое достоинство — не смотреть, пока она скривилась и укусила губу до крови.
На пятке кожа лопнула.
Пальцы были белыми, почти чужими. По краям войлока тянулись тёмные пятна запёкшейся крови.
Он опустил её ногу в тёплую воду.
Не горячую. Марфа поняла это по тому, как боль не ударила сразу, а стала медленно возвращать ей тело.
Савелий работал уверенно.
Как человек, который не раз вытаскивал из холода и себя, и других. На столе лежали чистые тряпицы, баночка с густым жиром, свёрток сухой травы.
Марфа смотрела на его руки.
Такие руки могли ударить насмерть. Но сейчас они лишь придерживали её щиколотку так, чтобы не причинить лишней боли.
Ей стало стыдно за собственный крик.
Потом страшно от этого стыда. Будто она уже начала оправдывать человека, которого должна была бояться.
Савелий словно понял.
— Правильно, что кричала, — сказал он, не поднимая глаз. — После того, что было, от тишины добра не ждут.
Эта фраза ударила сильнее воды.
Марфа впервые за вечер почувствовала не ужас, а растерянность. Он видел. Понял. И не сделал вид, что ничего не произошло.
Она молчала.
Когда он закончил с ногами, вытер их чистой холстиной, натёр жиром и надел сухие шерстяные носки, лежавшие заранее у печи.
Значит, он ждал не её.
Он вообще держал это наготове для любого, кого могла убить зима. От этого в груди стало ещё теснее.
Савелий поднялся.
Поставил перед ней кружку с крепким горячим чаем и отступил на шаг, будто нарочно оставлял между ними воздух.
— Пей.
Голос его был хриплый, но спокойный.
Марфа взяла кружку обеими руками. От тепла пальцы ломило так, что хотелось разжать их и уронить всё на пол.
— Зачем? — спросила она наконец.
Савелий долго не отвечал.
Стоял у печи, подбрасывал полено, и рыжий свет ложился на шрам у виска, делая лицо ещё жёстче.
— Потому что видел уже один раз, чем такое кончается, — сказал он.
Этого было мало.
Но Марфа не решилась спросить больше. Ночью, в чужой избе, после чужих рук на своих ногах, она вдруг испугалась не его, а ответа.
Савелий расстелил себе на полу тулуп.
Лавку оставил ей. У двери повесил ключ на гвоздь, не пряча.
— Запора снаружи нет, — сказал он. — Захочешь уйти — уйдёшь. Сейчас метель. Днём стихнет.
Марфа не спала почти до рассвета.
Пила чай маленькими глотками, слушала, как за стенами воет ветер, и то и дело открывала глаза, чтобы убедиться: он не подошёл.
Он и не подходил.
Лежал у печи лицом к огню, не снимая рубахи, как человек, привыкший просыпаться от любого шороха.
Утром она проснулась от запаха каши.
На столе уже стоял чугунок, ломоть чёрного хлеба, соль в маленьк
