Шепотом. Рассказы.
MAX ·
Он взял в жены порченую дуреху, чтобы она мыла его портки — расчетливый хромец стал посмешищем деревни, но через годы эти же соседи завидовали его тихому счастью, а его внуки узнали, что их бабка была вовсе не такой
В той стороне, где небо широко и низко, а земля дышит терпким запахом полыни и старого дерева, раскинулось село Потылицыно. Год на календаре был тысяча девятьсот двадцать четвертый. Осень легла на поля пожухлым золотом, а в воздухе уже висел холодный намек на приближающуюся зиму. В таком воздухе, прозрачном и колючем, слова звучат особенно четко и врезаются в память, как нож в сырой пень.
— Женюсь я, — сказал Григорий Кузнецов своей сестре, смотря куда-то поверх её головы, в потолок, где копошились тени от пламени лучины. — Вот только молчи и не спрашивай ни о чем. И без тебя тошно. Соседи, вон, шепчутся за углами, будто порченую беру.
— Ты чего удумал, Григорий Васильевич? — ахнула Вера, и в её голосе прозвучал неподдельный испуг, смешанный с жалостью. — Она ж… того… душевно больная. Не в себе.
— Ну и пусть, — угрюмо и твердо ответил брат, перекладывая тяжелое тело на костыль. — Зато обстиран и обихожен буду. К труду Екатерина Семеновна приучена, это вся округа знает. А больно умную я и сам не хочу. Умные вопросы задают, умные требуют разговоров. Считай, женюсь по корыстному расчету. По расчету на тишину и порядок.
Резко, с неожиданной для калеки ловкостью, повернулся Григорий и, тяжело ступая костылями по скрипучему полу, направился в свою каморку. На душе у него было серо и кисло, будто после долгого ненастья, но всё ж решения своего менять он не хотел и не собирался. Решение это родилось не вдруг, оно зрело в нем месяцами, тихой и настойчивой дрожью, будто далекий гром перед бурей. Буря же в его душе случилась несколько дней назад, и после неё осталась лишь ясная, холодная решимость.
Потылицыно дышало размеренной, вековой жизнью. Люди здесь были простые, выкованные из железа труда и глины покорности судьбе. Честные труженики, чьи лица рано покрывались сетью морщин, а ладони грубели до состояния древесной коры. У кого-то хозяйство было большое, разлапистое, с добротным домом и полными закромами, а у кого-то — победней, едва сводящее концы с концами. Те, что побогаче, могли себе позволить работников нанять, дать ночлег и миску щей за тяжелый день в поле.
Большие семьи, где детей рождалось, как грибов после дождя, управлялись сами — рук-то много, от мала до велика. В страдную пору достаточно было одного-двух поденщиков со стороны. А вот коли семья маленькая, одни девчата на выданье, или, как у Григория, одинокий мужик на костылях — тут без крепких молодцов в помощь и не вытянуть. Помощь же всегда имела цену, и не только денежную, но и молву, и вздохи, и унизительную зависимость.
Жили в Потылицыно и те, кто едва мог расписаться крестиком, и те, кто по складам читал газеты, привезенные из уездного города. Но всех, от мала до велика, объединял один нерушимый обычай: коли человек взрослый, достигший определенной степени уважения или просто прожитости, то величали его исключительно по имени-отчеству. Иван Петрович. Марфа Сидоровна. Так, с полным почтением, даже брат с сестрой обращались друг к другу. Так между супругами, прожившими бок о бок десятки лет, звучало взаимное уважение. Лишь детишки могли звать родителей мамкой да папкой, да и то недолго — подрастут, и тоже перейдут на строгое «отец» и «мать».
Жили в этом селе, на самой его окраине, у старой кривой ивы, брат с сестрой Вера и Григорий Кузнецовы. Вера овдовела рано, когда смерть-косарь вышла на поля да забрала её мужа в сырую землю. Осталась она в доме покойного супруга с тремя махонькими ребятишками, которые цеплялись за её подол, словно птенцы. Григорий же остался в родительском доме, низком, почерневшем от времени, но крепком. Как помер отец его, Василий Кузнецов, так и стал Григорий Васильевич полновластным хозяином этих стен и прилегающего к ним клочка земли. Хозяином угрюмым, нелюдимым, с характером, тяжелым, как жернов.
Помнили старики в селе, что мальч
