ток, — отчеканила она. — Ни часом больше.
В ту ночь я не сомкнул глаз.
Сидел на кухне, разложив фотографии по стопкам прямо на столе и на полу. Пытался осознать, свидетелем чего я стал. Человек двадцать три года вёл скрытую фотосъёмку жильцов нашего квартала. На допотопную плёночную камеру. Проявлял плёнку вручную, в той же подсобке (я нашёл кюветы и бачки для проявки под кроватью), печатал снимки на простой бумаге, подписывал. Каждую фотографию.
Снимки поражали своей безыскусностью. Ни одного постановочного кадра. Все — будто украдены из жизни, выхвачены из потока. Бабушка поправляет внуку шапку. Отец показывает сыну, как забивать гвоздь. Девочка пускает мыльные пузыри. Мужчина читает газету на скамейке, прислонившись спиной к стволу тополя. Никакой фальши. Ни одной натянутой улыбки.
Посреди этих лиц одно выделялось особо. Девочка примерно одиннадцати лет в демисезонном пальто. На ногах — резиновые сапоги с белыми полосками. Она смотрит куда-то вверх, на дерево, и улыбается беззаботно, по-детски широко, показывая щербинку между передними зубами. Подпись: «Ариша. Последний год».
Не Ариша из нашего квартала. Я знал всех детей в округе. Ни у кого не было дочери с таким именем. И бумага отличалась — более гладкая, плотная, глянцевая. Этот снимок хранился в отдельном конверте, вложенном в чемодан поверх всех остальных.
На следующий день я вернулся в подсобку
