Публикация от 7 апреля 2026

мо сегодня? – А когда, по-вашему? Месяц прошёл. Там какая-то старая рухлядь, тряпки, коробки. Вы же в домовом комитете числитесь — вот и помогите с разбором. Пакеты для мусора я приготовила. Я спустился. Подсобка находилась в подвальном помещении, сразу за железной дверью с табличкой «Осторожно, высокое напряжение». Три на три метра. Я проходил мимо этого входа несчётное количество раз и никогда не задумывался, что скрывается за ним. Дверь как дверь — ржавая, с навесным замком, вся в облупившейся краске. В подъезде таких было три: одна в тепловой узел, вторая в электрощитовую, третья — его. Людмила Петровна уже восседала у входа. Рядом с ней лежала стопка мусорных мешков и совковая лопата. – Замок пришлось срезать болгаркой, — доложила она. — Ключ имелся только у покойного. Она толкнула дверь ногой. Из подсобки потянуло затхлостью и ещё чем-то сладковатым — старым деревом, что ли, или прелой бумагой. Запах, который обычно встречает тебя в заброшенных домах, когда открываешь дверь, не дышавшую свежим воздухом десятилетиями. И я застыл как вкопанный. Стены. Все четыре стены — от пола до потолка — были покрыты фотографиями. Не репродукциями из журналов, не постерами из газет. Снимками людей. Чёрно-белыми, выцветшими до желтизны на уголках. Тысячи лиц. Младенцы в колясках, подростки с рюкзаками, старухи, торгующие семечками на лавочке, мужчины, выходящие из автобуса. Кто-то смеётся в объектив, кто-то отворачивается, кто-то даже не подозревает, что его запечатлели. И под каждой карточкой — подпись шариковой ручкой. Каллиграфическим почерком с нажимом. «Сорокин Георгий Николаевич, 17 августа 2007, возвращается с работы». «Мельникова Людмила Петровна, 22 мая 2015, обход территории». «Трофимов Димка, 8 лет, в школу впервые». «Васильева Клавдия Егоровна, 86 лет, кормит голубей». «Сергеев Вадим, спешит на свидание, 19:30». Я стоял и чувствовал, как подкашиваются ноги. – Ерунда какая-то, — произнесла Людмила Петровна за моей спиной. — Это что же, выходит, он нас всех исподтишка щёлкал? Я не нашёлся с ответом. Я смотрел на стену справа. Там висела фотография: я, ещё молодой, с Настей на плечах. Насте на снимке года два. Я иду по двору, придерживаю её за ножки, она тянет руки к голубям. На заднем плане — старый дуб, который спилили через год, когда прокладывали новые трубы. Я напрочь забыл тот день. Но он — запомнил. В углу — узкая железная кровать, покрытая байковым одеялом в крупную клетку. Тумбочка из ДСП с отколотым углом. Плитка электрическая с одной конфоркой. На полке — фотоаппарат. Старый «Смена», весь потёртый, с трещиной на корпусе объектива. Плёночный. Из тех, которые продавали в ларьках в начале девяностых. Рядом с аппаратом — коробка из-под обуви, туго перетянутая бельевой резинкой. И чемодан. Жёлтый пластиковый, советский, с выщербленными колёсиками. Крышка не заперта, просто прижата тяжёлой гирей от весов. Я отодвинул гирю, поднял крышку. Фотографии. Пачки, перевязанные шпагатом, аптечными резинками, полосками ткани. Я вытащил одну связку. Каждый снимок подписан: фамилия, имя, дата, иногда — время суток. Вторая пачка — то же самое. Третья. Четвёртая. Десятая. Резинки полопались от времени, но бумага, на удивление, сохранилась. – Людмила Петровна, — сказал я, — тут их не одна сотня. – И что с того? — она протиснулась ко мне плечом. — Фотографии жильцов? Какой в этом был смысл? Я пересчитал. Не сразу, не в тот же день. А потом, когда вернулся в подсобку один, в тишине, нарушаемой только капаньем воды из трубы. Одна тысяча двести тридцать семь снимков. Каждый — с авторской подписью, тем самым каллиграфическим почерком с нажимом. Ни одной ошибки в именах. Он знал, как зовут каждого. Даже тех, кто во дворе появлялся раз в полгода. – Выбросим к чёртовой матери, — вынесла вердикт Людмила Петровна. — Или отдадим в макулатуру. Мне к среде нужно помещение. – Дайте мне пару дней, — попросил я. Она впилась в меня взглядом поверх очков. Потом перевела глаза на стены. Потом на мусорные мешки, так и лежавшие нетронутыми у порога. – Двое су