Публикация от 1 апреля 2026

Он пришел под утро, пьяный в стельку, едва держась на ногах. Варвара помогла ему дойти до кровати, разула, укрыла. Сидела рядом до самого рассвета, глядя на его лицо — такое родное и такое чужое теперь. Утром он проснулся с тяжелой головой, долго смотрел в потолок, а потом сказал: — Прости. Спьяну наговорил лишнего. — Прощаю, — ответила она, и удивилась, как легко это слово вылетело. — Что было — то прошло. Жить настоящим надо. — Варя… — Я сказала — прощаю. — она встала и пошла на ферму, потому что коровы ждать не будут, и горе не горе, а работа есть работа. В тот же день председатель отправил ее в соседнюю деревню — за ветеринарными лекарствами, которые по ошибке завезли не туда. Ехать надо было с Настасьей, соседкой, такой же молодой бабой, но куда более бойкой и веселой. — Варь, — сказала Настасья, когда они уже выезжали со двора фермы. — Давай к бабке Матрене заедем? Говорят, она не только травами лечит, но и будущее видит. Может, мне нагадает что? Вон, сколько лет в девках сижу, ни одного мужика свободного. — Тебе-то чего гадать? — усмехнулась Варвара. — За Кузьмой вон, какой жених! — Кузьме-то? Ему семьдесят! — расхохоталась Настасья. — Ну уж нет, мне молодого подавай! К бабке Матрене заехали ближе к вечеру. Та встретила их приветливо, напоила чаем с чабрецом, угостила пирогами. Настасья первая кинулась к ней со своими вопросами, но старуха только покачала головой: — Время твое не пришло, девка. Жди. А коли не утерпишь, сама виновата будешь. Варвара рассказала о своем горе — о том, что детей нет, что муж уже и надежду потерял. — Есть у меня для тебя травы, — бабка Матрена достала из сундука мешочек, протянула. — Пить утром и вечером. А главное — смирение. Что бы ни случилось, будь смиренна. Все прими, не ропщи. А коли тяжело станет — приходи. И деток ты родишь, трое их у тебя будет, две беременности. Варвара взяла мешочек, спрятала за пазуху. Всю дорогу обратно молчала, думая о словах старухи. «Трое детей… Две беременности…» Может, и правда поможет? Она пила отвар месяц, другой, третий. Дмитрий стал приходить поздно, часто навеселе. Отношения их сделались странными — они словно ходили по тонкому льду, боясь лишним словом нарушить хрупкое равновесие. Варвара делала вид, что ничего не случилось, а он делал вид, что верит. Но между ними выросла невидимая стена, которую она не знала, как разрушить. Прошло полгода. Варвара ездила к бабке Матрене за новым сбором, и та, глядя на нее внимательными глазами, сказала: — Скоро все изменится. Ты готова? — К чему? — не поняла Варвара. — К новой жизни. Вернувшись домой, она не застала Дмитрия. Соседка, Марфа, шепнула ей на ухо: — А он к Настасье твоей пошел, крыльцо чинить. Что-то кольнуло в груди, но Варвара отогнала тревогу. Мало ли дел у мужика? Крыльцо и вправду у Настасьи развалилось. Она пошла к подруге, чтобы позвать мужа ужинать. Вошла в дом без стука, как всегда, и замерла на пороге. Настасья, бледная, с растрепанными волосами, натягивала на себя простыню. Дмитрий стоял у окна, застегивая гимнастерку. — Вот значит как, — сказала Варвара, и голос ее был спокоен, только руки дрожали. — Крыльцо чините? — Варя… — начал Дмитрий, но она подняла руку, останавливая. — Не надо. Не надо ничего говорить. — Варь, прости, — Настасья заплакала. — Сама не знаю, как вышло. Он же мужчина, а я одна… — Замолчи, — Варвара посмотрела на нее, и в этом взгляде было столько боли, что Настасья осеклась. — Ты мне подругой была. Сестрой называла. — Я беременна, — вдруг выпалила Настасья. — Уже три месяца. Варь, прости… Варвара посмотрела на Дмитрия. Тот стоял, опустив голову, и не поднимал глаз.