Шепотом. Рассказы.
MAX ·
Начало истории 👉 1943, спала с кем попало ПРОДОЛЖЕНИЕ
— Дуня, — выдохнул дед, хватаясь за косяк. — Агата рожает. Беги, принимай. А я до Ксении-повитухи попробую добраться. Она в Михайловке, может, успею, пока не замело совсем.
— Господи Иисусе! — Клавдия мигом накинула тулуп. — Бегу, Макар, бегу. Ты только сам-то смотри, не сгинь!
Пока Клавдия пробивалась к дому Макара, цепляясь за плетни и заборы, дед боролся со стихией на пути в соседнюю деревню. Он упал трижды, один раз провалился в овраг по пояс, но поднялся и шел, шепча молитвы и проклиная свою старость.
Клавдия ворвалась в избу, вся белая от снега, с сосульками на платке. Она быстро скинула шубейку и подошла к Агате.
— Ну, милая, дыши. Дыши, как я говорю. Сейчас воду греть будем.
Когда, спустя два бесконечных часа, в дверь постучали, Клавдия уже принимала послед. Дед Макар ввалился в избу вместе с Ксенией, оба похожие на снежных баб. Ксения, охая и кряхтя, оттерев руки, быстро подхватилась помогать.
А на рассвете, когда метель наконец утихла и зимнее солнце робко выглянуло из-за туч, в доме деда Макара закричал ребенок. Мальчик. Белобрысый, как и его отец.
Клавдия, принимавшая его, плакала навзрыд, прижимая внука к груди.
— Ефимушка… Ефим… вылитый он. Такой же чубастый родился. И носик, носик-то!
Дед Макар, сидевший на лавке от пережитого ужаса, только рукой махнул. Бабы — они такие: в сморщенном красном комочке уже и нос, и очи разглядели.
— Степаном назову, — тихо сказала Агата, глядя на сына. — В честь деда. Пусть тятя, когда вернется, порадуется.
— Пишет он? — спросила Клавдия, вытирая слезы.
— Писал с месяц назад. Жив пока. Бьют фашистов.
— Ты, Агата, отдыхай, — Клавдия укрыла ее тулупом. — А я позже приду. У тебя теперь две бабки, внученька. Дед Макар, глянь, аж помолодел. Глаза-то горят!
Дед Макар и правда сиял. Он подошел к люльке, подвешенной к потолку, долго смотрел на спящего младенца и прошептал:
— Ну, здравствуй, Степан Степаныч. Расти большой. Древо наше продолжается.
Глава 2. Черный год
Степан-младший не прожил и года. Весной 1943-го, когда солнце пригрело землю и потянуло первой травой, мальчик вдруг захворал. Поднялась температура, он горел, метался в люльке, не брал грудь. Агата не находила себе места. Звали фельдшера, поили травками, даже к знахарке в соседнее село дед Макар ездил. Ничего не помогло. Через три дня лихорадки маленький Степан умер.
В деревне говорили, что то была «злая горячка». Может, простуда, может, хворь какая. А для Агаты это был конец света.
Она не кричала на похоронах. Она молчала, глядя, как маленький гробик опускают в мерзлую землю. Клавдия выла так, что ее на руках уводили, а Агата стояла столбом, и только ветер трепал ее платок.
После поминок она ушла в себя. Дед Макар не знал, как к ней подступиться. Она сидела целыми днями у окна, глядя в одну точку, и молчала. Потом начала уходить. Сначала на кладбище, к двум холмикам — Ефима (символическому) и маленького Степана. Сидела там часами, шевелила губами. Потом стала уходить к реке. Сядет на обрыве, смотрит на воду и камни кидает вниз, будто считает что-то.
— Горе у нее черное, — вздыхала Клавдия, заходя к ним. — Душу выело. Как бы с ума не сошла.
А в середине лета Агату будто подменили. В деревне объявилась Варька — девка бойкая, вертлявая, из эвакуированных. Жила она у тетки, мужа у нее убили в самом начале войны, детей не было, и Варька решила, что жизнь надо брать сейчас, потому что завтра может быть поздно. Она ходила в цветастых платках, громко хохотала и быстро сдружилась с Агатой.
И завертелось. Вечерами, когда спадала жара, Варька тащила Агату на гулянки. Собирались на выгоне у старого сада, с гармонью. Парней в деревне осталось мало — кто раненый, кто бронь имел, кто малолетка. Но они были. И Агата, еще недавно похожая на тень, вдруг начала оживать. Слишком шумно, слишком отчаянно.
