Публикация от 19 марта 2026

— Я уйду, Лёшенька, я не держу тебя. Ты освободишься и докажешь им всем! Пусть знают, что Павлуша… твой был, любимый, родной… — Встань! — Алексей рванул ее с пола, прижал к себе так сильно, что у нее хрустнули кости. — Встань, дура! Слышишь меня? Если ты уйдешь, я за тобой следом уйду. К Павлуше. Поняла? Жить мне без тебя не для чего. Ты моя жена. Ты мой человек. И не смей никогда больше такого говорить. Никогда. Нина подняла на него заплаканные глаза. И впервые за долгие годы он увидел в них не собачью преданность, а что-то другое. Глубину. Боль. И нежность. — Лёша… — только и смогла выдохнуть она. И в этот момент что-то щелкнуло в груди у Алексея. Тот самый замок, который был закрыт на все засовы, вдруг распахнулся. Он смотрел на ее бледное, исхудавшее лицо, на эти светлые ресницы, на дрожащие губы, и сердце его сжалось от такой острой, пронзительной любви, что он едва не задохнулся. — Нинка… — прошептал он, гладя ее по голове. — Нинка… Глупая ты моя. Родная. С этого дня все изменилось. Они не просто жили вместе — они были неразлучны. Алексей не мог надышаться на жену. Ему казалось, что она с каждым днем становится красивей: тоньше, изящней, родней. Он ловил ее взгляды, ее улыбки, которые стали появляться все чаще. Глаза его горели тем самым огнем, о котором когда-то мечтала Катерина. Но, видно, не судьба была им познать простого счастья. Год спустя Нина, съездив в районную больницу, вернулась сама не своя. — Ты чего, Нин? Заболела что ли? — встревожился Алексей. — Лёша… — голос ее прервался. — Я думала, задержка… думала, может, Бог дал нам еще одного, взамен Павлуши… А оказалось… Врачи сказали, что… по моей вине детей у нас больше не будет. Я, когда молодой была, простудилась сильно, запустила… Помнишь, еще Павлуша маленький был, я пластом лежала неделю? Не послушала тогда Катерину, в больницу не поехала… Вот теперь… расплата. Она разрыдалась, уткнувшись ему в плечо. — Ваня… может, есть у тебя где ребеночек? Ну, от той, от чернобровой? Я бы его приняла, как родного! Воспитала бы! Я бы так его любила… — Глупая, — Алексей обнял ее крепко. — Никого у меня нет и не было. Кроме тебя, одна ты у меня. Значит, так тому и быть. Проживем вдвоем. Друг для друга. Что ж теперь… Нина затихла, но в душе ее поселилась черная тоска. Она считала себя неполноценной, виноватой перед мужем. Она хотела дать ему счастье отцовства, но не могла. Прошло два года. В ту зиму морозы стояли лютые. Алексей поехал в поле, в сенной сарай, что стоял на отшибе, чтобы взять охапку сена для козы. Зашел внутрь, взял вилы, воткнул их в копну и вдруг услышал тоненький писк. Он замер. Писк повторился. Осторожно разгребая сено, он обнаружил там двух детей. Мальчика лет пяти и девочку лет трех. Грязные, полураздетые, в чем мать родила, они дрожали мелкой дрожью и смотрели на него огромными испуганными глазами. — Вы откуда здесь? — только и смог выдохнуть Алексей. Дети молчали. Он закутал их в тулуп, посадил в сани и привез домой. — Нинка! Смотри, кого я нашел! — закричал он с порога. Нина ахнула. Она мигом растопила печь, налила в таз теплой воды, накормила детей горячей картошкой с молоком. Мальчик, отогревшись, рассказал, что их мать ушла в город три дня назад и не вернулась, а они есть захотели, замерзли и пошли к бабушке в Лесные Ключи, да заблудились, в сено залезли погреться. Бабушка их, оказывается, уже год как умерла, а они не знали. — Из Козловки они, Нин, — сказал Алексей. — Из твоих родных мест. Нина смотрела на детей, и сердце ее таяло. Мальчика звали Миша, девочку — Света. Алексей съездил в Козловку, нашел мать. Та, пьяная в стельку, отмахнулась от него: — Забирай, если надо! Мне они только мешают! Сами придут, никуда не денутся. Дети не пришли. Через неделю они снова стояли на пороге дома Савельевых. Мать их выгнала, или они сами ушли, никто не знал. — Я не отдам их, Ваня, — твердо сказала Нина, глядя на мужа. — Видишь, они к нам как к родным тянутся. Запоминают дорогу. Не отдам я их этой пьянице.