Шепотом. Рассказы.
MAX ·
посмотрим, как она тебя встретит.
Алексей побледнел, но промолчал. Слова сестры задели его за живое.
В тот же вечер он поехал к Марине. Она встретила его нарядная, пахнущая духами, обвила шею руками.
— Лёшенька, я так ждала! Ну что? Когда ты от своей этой… уйдешь?
— А если прямо сейчас уйду? — спросил он, глядя ей в глаза. — Если все им оставлю, как сестра сказала? С тобой жить буду.
Марина на секунду замерла. Красивое лицо ее исказилось.
— То есть как это — все оставишь? Дом? А жить мы где будем? У меня комната в общаге, сама знаешь.
— Ну, построимся, — сказал Алексей. — Главное, мы же вместе.
— Вместе-то вместе, — Марина отстранилась, поправила прическу. — Только что ж это получается? Я тебе, мужику, даром что ли нужна? Ты приходишь ко мне, как погорелец. А мне детишек рожать надо, семью вить, а не по общагам мыкаться. Нет, Лёша, так не пойдет. Иди ты… подумай сначала, прежде чем такие слова говорить.
Она выпроводила его за дверь, и Алексей остался один в темноте, на осеннем ветру, который продувал его легкую куртку насквозь.
Любовная пелена спала. Резко, как стекло, разбившееся вдребезги. Стыд жег его огнем.
Он вернулся домой, прошел в спальню. Нина не спала, сидела на кровати, обхватив колени руками.
— Прости меня, Нин, — сказал он, не поднимая глаз. — Дурак я был. И скотина последняя. Не знаю, сможешь ли ты простить, но больше этого не будет. Никогда.
Нина молчала. Долго, очень долго. Потом встала, подошла к нему и прижалась лицом к его груди.
— Я знаю, Лёша, — прошептала она. — Я всегда знала, что ты вернешься.
Павлуша рос, радуя родителей. В школу пошел — одни пятерки, учителя нахвалиться не могли. Друзей — полдеревни, всегда улыбчивый, приветливый, заботливый. Катерина души в племяннике не чаяла, баловала его то обновкой, то гостинцами. Алексей на шестнадцатилетие подарил ему новенький мотороллер «Вятку», красный, с блестящими крыльями. Павлуша был на седьмом небе.
Тот день выдался солнечным, по-летнему теплым, хотя на календаре был уже октябрь. Павлуша собрался с друзьями в соседнее село, в клуб, на дискотеку. Улыбнулся матери на прощание, махнул рукой отцу и укатил, весело тарахтя моторчиком.
Соседка Горбачиха прибежала через час. Она вбежала во двор, задыхаясь, хватаясь за сердце, и не могла вымолвить ни слова.
— Ну что? Что случилось? — Катерина выскочила на крыльцо.
— Там… там… Павлуша ваш… на мотороллере… на повороте у старого моста… грузовик… — Горбачиха всхлипнула. — Там кровища…
Как Алексей бежал те три километра, он не помнил. Он летел, падал, сдирал колени, поднимался и снова летел. В голове билась одна мысль: «Только бы жив! Только бы жив!».
Он не успел.
Павлуша лежал на обочине. Он был еще теплый. И улыбался. Странная, спокойная, детская улыбка застыла на его губах.
Алексей упал рядом на колени, в пыль, в кровь, и завыл. Завыл так, как воют только волки, потерявшие волчонка.
Дальше была черная пустота. Поминки, сорок дней, полгода. Катерина почти не отходила от брата, боялась, что руки на себя наложит. Нина превратилась в тень. Она не плакала, она просто перестала существовать для этого мира. Молчала, делала что-то по дому механически, и смотрела в одну точку.
Проводив тех, кто приходил на полгода, они остались вдвоем. В доме было тихо, только часы тикали на стене.
— Я пойду, Лёша, — вдруг сказала Нина. Голос у нее был чужой, скрипучий.
— Куда пойдешь? — не понял Алексей.
— К родителям. Назад. А ты… ты живи. Ты молодой еще, здоровый. Найдешь себе бабу здоровую, детей нарожаешь. Правильных детей.
— Ты что несешь, Нинка? Опомнись!
— Все одно говорят, Лёша. За глаза. Шепчутся. Что не мог ты больше детей иметь, что Павлуша… не твой был, а я тебя обманывала. А раз не твой, то Бог его и забрал. А ты им всем докажи. Докажи, что можешь. Найди другую, нарожай кучу, чтобы всем стало ясно, что не семя в тебе плохое, а я… я порченая.
Она упала перед ним на колени, обхватила его ноги, зашептала горячечно:
