Шепотом. Рассказы.
MAX ·
Тамара Ивановна коротко и горько рассмеялась.
— Ремонт? Этот дом покрасили лет пять назад и все. Ни рабочих, ни пыли. А вот что мы видели, это фуры с доставкой чуть ли не каждую неделю. Дорогая мебель, диваны новые, шкафы, кровати. И самое странное… — она замялась.
— Пожалуйста, скажите, — попросила Марина.
— Самое странное — это пакеты с игрушками. Велосипеды детские, куклы, машинки, плюшевые мишки, горы. Я как-то спросила, а Андрей сказал, что это пожертвования для детдома. Ну, я и поверила.
Сердце Марины заколотилось еще сильнее. Игрушки. Записка о лекарствах.
— А по ночам, — добавила Тамара Ивановна, понизив голос до шепота, — иногда голоса слышались. Не тихий голос Антонины Петровны. Голос другой женщины. Моложе. Смеялась. Переговаривалась тихонько с Андреем. А иногда слышно было, как ребенок говорит.
Марина побледнела.
— Я думала, мне показалось, — поспешила добавить Тамара Ивановна. — Но это было несколько раз. А утром — тишина. Только знали, что Антонина Петровна внутри и что Андрей приезжает и уезжает на своей красивой машине.
Соседка посмотрела на Марину с жалостью.
— Я не знала, что ты ничего не знаешь, дочка.
Марина медленно покачала головой. Слезы уже катились по щекам.
— Я ничего не знала.
Тамара Ивановна вздохнула.
— Я не хочу лезть не в свое дело, но этот дом — твоей свекрови. Ты имеешь право туда войти. Если что — кричи. Я рядом буду. ЧАСТЬ 3 ЧАСТЬ 4 ДАЛЕЕ В тот же день, когда был оглашен приговор, Марина подала на развод. Она не просила раздела имущества, не хотела ни копейки, запятнанной тем, что сделал Андрей. С помощью адвоката Петрова удалось отменить завещание, которое навязал Андрей. Суд признал действительной первоначальную волю Антонины Петровны. Ту, по которой все должно было перейти к Марине. Так дом и земля в Светлом оказались записаны на имя невестки. Как того хотела покойная в своих последних записях.
Дом в Новом, построенный на нечестные деньги, был конфискован государством. Вера за сотрудничество получила условный срок и возможность начать жизнь заново, вдали от Андрея. По особой просьбе Марины адвокат позаботился, чтобы мать и сын не оказались на улице, а получили скромную, но достойную квартиру. Достаточно для нового начала.
Прошел год. Светлое выглядело иначе, светлее. Дом в конце переулка, бывший тюрьмой и местом тихого преступления, тоже изменился. Высокий забор, похожий на тюремную стену, заменили низкой, ухоженной живой изгородью. Входная дверь почти весь день стояла открытой, впуская деревенский воздух и детский смех.
Марина в светлом платье поливала цветы в палисаднике. Жасмин, розы, герань. Она решила не возвращаться в город. Ее покой был здесь, в доме женщины, которую она не успела узнать при жизни так, как хотела бы, но которую теперь чтила в каждом уголке. Внутри запах дезинфекции и затхлости давно исчез. В гостиной не осталось ни следа от фотографий Андрея. Она сожгла их все. На их месте висели картины с пейзажами и добрыми пожеланиями.
Комната, где была заперта Антонина Петровна, полностью преобразилась. Больничную койку убрали, стены перекрасили в мягкий кремовый цвет, тяжелые шторы заменили легкими, пропускающими свет. Там, где раньше стояла стойка для капельницы и кислородный баллон, теперь были полки, заполненные детскими и подростковыми книгами, цветные ковры, подушки на полу. Это была маленькая библиотека. Деревенские дети заходили босиком или в сандалиях, садились на подушки, листали книжки, читали вслух, смеялись.
Над дверным проемом этой комнаты Марина велела повесить простую, но красивую деревянную табличку с вырезанными от руки буквами: «Библиотека имени Антонины Петровны. Знание — это свет». Каждый раз, проходя мимо этой надписи, она чувствовала, как что-то внутри становится на место.
Однажды вечером Тамара Ивановна перешла через изгородь с подносом: чай с жасмином и свежие пирожки.
— Уже свежеет, дочка. Заходи, простудишься, — сказала она с улыбкой.
