Шепотом. Рассказы.
MAX ·
Начало истории 👉Соседка принесла страшную весть ПРОДОЛЖЕНИЕ ей почудилось, или на самом деле под пальцами что-то дрогнуло, слабо, едва уловимо. А потом из приоткрытых губ женщины вырвался тихий, жалобный стон.
— Очумели вы, что ли?! — закричала Анна, обернувшись к мужикам, столпившимся поодаль. — Ироды, она же живая! Живая она! Паша! — увидела она сына, который, бросив велосипед, стоял, бледный, рядом. — Беги, сынок, к тёте Клаве! Скажи, чтобы сумку свою хватала и духом сюда! Скажи, «скорая» не доедет, на лошади, может, быстрее! Бегом!
— Пить… — чуть слышно прошептала женщина.
— Потерпи, милая, потерпи, — Анна опустилась на колени прямо в грязь, взяла тонкую, безвольную руку Елены в свои ладони, грубые, в мозолях, пахнущие землей и свиным кормом. — Потерпи, родная. Нельзя тебе пить, внутри, может, всё повреждено. Я губы, губы тебе смочу, а ты терпи, слышишь? — она сняла с себя косынку, намочила её в луже и осторожно провела по сухим, потрескавшимся губам женщины.
Прибежала фельдшерица Клавдия Степановна, запыхавшаяся, с походным саквояжем. Ловко, по-военному, она разрезала на Елене одежду, сделала укол, перетянула жгутом руку. А следом, вздымая копытами грязь, примчался верхом Игнат Бубенцов, местный тракторист, которого Паша успел кликнуть. Погрузили женщину, бережно, как хрупкую драгоценность, в телегу, устланную сеном. С ней села Клавдия, Игнат хлестнул лошадь, и телега, подпрыгивая на ухабах, скрылась за поворотом, уносясь в сторону райцентра.
— Тормозная тяга лопнула, Николай Михалыч, — подошел к нему пожилой механик дядя Гриша, вытирая руки промасленной ветошью. — Чудо, что вы живы оба остались. В овраг бы кувыркнулись — костей бы не собрали. Как ещё на дереве-то остановились?
Николай сидел всё там же, не в силах пошевелиться. Клавдия, прежде чем уехать, быстрым движением всадила ему в плечо какой-то успокоительный укол. Подошел председатель, Петр Кузьмич, грузный, серьезный мужчина.
— Всё, Николай, всё, — положил он тяжелую руку ему на плечо. — Живы все, слава богу. Садитесь, Анна Петровна, — обратился он к женщине, — помогите мужу. Поехали, я вас до дому довезу. Отдохнуть надо. Потом разберемся.
Был суд. Следствие долго выясняло обстоятельства. Николая не посадили, учли техническую неисправность машины, но штраф выписали немалый. И еще один приговор, негласный, вынесла ему жена. С того самого дня Анна перестала с ним разговаривать. Не скандалила, не кричала, а просто замкнулась. По хозяйству — делала, на вопросы односложно отвечала, а в глаза не смотрела, проходила мимо, словно сквозь пустое место.
Месяц прошел, второй. Николай осунулся, почернел лицом, ходил сам не свой.
Как-то вечером, застав жену в летней кухне, где она перебирала картошку, он решился.
— Аня… поговорить надо, — голос его был хриплым от долгого молчания.
— Говори, — не оборачиваясь, ответила она.
— Елену… ну, учительницу… из больницы выписывают.
— Поздравляю, — в голосе её не дрогнула ни одна жилка.
— Кого? — не понял он.
— Тебя и Елену твою.
— Аня! — Николай шагнул к ней, но она отодвинулась, как от прокаженного. — Аня, я понимаю, ты мне не веришь. Имеешь полное право. Но я скажу. Выслушай.
Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, которые мучили его всё это время.
— Между мной и ей никогда ничего не было. И быть не могло. Было дело, пять лет назад, с той, городской, грешен, каюсь. Но ты меня простила, и я слово дал — зарок дал перед Богом и перед собой. Держал его крепко. А тогда, в тот день, еду я с дальнего поля, гляжу — на развилке, прямо среди поля, женщина стоит, голосует. Останавливаюсь — а это она, Елена. Говорит, в город ездила, в отдел образования, возвращалась на попутке, а дальше водитель свернул, и она тут одна осталась, пешком до села топать боялась. А я вспомнил, что дядя Гриша как раз вечером к сестре в их сторону собирался. Ну и предложил: давай, говорю, подвезу до гаража, а там механик наш тебя до дома довезет. Посадил в кабину, поехали. А на спуске, сам не пойму
