Шепотом. Рассказы.
MAX ·
Сзади сирена захлебнулась и снова взвыла — выше, отчаяннее.
Что-то изменилось в лице водителя. Петрович не смог бы сказать, что именно, — не дрогнул мускул, не шевельнулась бровь. Но что-то — там, в глубине серых глаз — сместилось. Как будто треснул лёд.
— Отойди, — сказал водитель.
Петрович не понял.
— Отойди, дед. Быстро.
Телефон полетел на соседнее сиденье. Заревел мотор — мощный, утробный, как зверь. Джип дёрнулся вперёд.
Петрович отскочил.
Джип не стал прижиматься к бордюру. Он налетел на него — с разгона, всей массой, — и раздался скрежет. Страшный, режущий, как ножом по стеклу. Хром дуги смялся о бетонный столбик, правое крыло прочертило борозду по отбойнику, посыпались искры.
Двадцатидюймовые диски взвизгнули, врезаясь в край бордюра, и Петрович увидел, как лопнула покрышка — с хлопком, с облачком резиновой пыли.
Джип вполз на газон. Грязь брызнула из-под колёс — на капот, на стёкла, на блестящий чёрный бок.
Но он не остановился.
Он двинулся вперёд — по газону, вдоль ряда машин, — и за ним, как за ледоколом, открывалась полоса. Водитель высунулся в окно и заорал — матом, яростно, — на «Ладу» впереди:
— Двигай, твою мать! Вправо давай!
«Лада» испуганно дёрнулась к обочине.
Петрович бежал обратно к своей машине. Ноги не слушались — ватные, чужие, — но он бежал. Запрыгнул на сиденье, захлопнул дверь.
— Держись, — сказал он. Непонятно кому — Наде, себе, мальчику.
Джип впереди выехал на перекрёсток. Встречные машины шарахнулись в стороны — кто-то сигналил, кто-то кричал, но он стоял поперёк, мигая аварийкой, и ждал.
Петрович вдавил газ.
Скорая рванулась вперёд — в узкую щель между машинами, по следу, который оставил джип. Сирена теперь звучала иначе. Не молила — пела. Звонко, победно, на одной высокой ноте.
Они выскочили на перекрёсток. Джип тронулся следом и пошёл впереди — измятый, грязный, с лопнувшим колесом, — расталкивая встречку, как ледокол расталкивает льдины.
Семь минут.
Это заняло семь минут. Петрович не смотрел на часы — но потом, когда они влетели на пандус больницы и санитары выхватили носилки из салона, он увидел табло над входом: 17:42.
Мальчик был жив. Его сердце билось — слабо, неровно, но билось.
Надя вышла следом. Её руки тряслись.
— Успели, — сказала она. — Петрович, успели.
Он не ответил. Он смотрел на джип.
Машина остановилась поодаль, у забора. Правый борт — в грязи и царапинах. Крыло смято. Колесо спущено. Хром дуги болтается, как сломанная рука.
Водитель стоял рядом и смотрел на повреждения. Просто смотрел — молча, без выражения.
Петрович подошёл.
— Сынок.
Тот обернулся. Глаза были усталые. Обычные человеческие глаза.
— Сынок, я... — Петрович запнулся. — Как тебя зовут?
— Дмитрий, — сказал водитель.
— Дмитрий, я тебе... всю жизнь... Ты же машину...
Дмитрий посмотрел на свой джип. Потом — на двери приёмного покоя, куда увезли мальчика.
— Железо, — сказал он. — Просто железо.
Он достал из кармана сигареты. Руки у него тоже дрожали — мелко, едва заметно.
— Я не знаю, как я это... — он затянулся, выпустил дым. — Как будто кто-то руль перехватил. Я же не хотел сначала. Правда не хотел. А потом ты... эти слёзы... И я вдруг подумал: у меня же сын.
Шесть лет. Артёмка. И если бы он там лежал... если бы какой-то мужик в джипе стоял и не двигался...
Он не договорил. Отвернулся.
Петрович молчал. Он смотрел на измятое железо — на содранную краску, на вмятины, на лопнувшую шину — и видел в этом что-то другое. Не порчу, не убыток.
Жертву.
Сирена давно замолчала. Но в ушах Петровича ещё стоял её звук — последний, победный вой, когда они прорвались.
Он положил руку на плечо Дмитрию. Ничего не сказал. Просто постоял так — старый водитель скорой и молодой владелец разбитого джипа — двое чужих людей, которых на семь минут соединило что-то большее, чем случай.
Потом Петрович развернулся и пошёл к своей машине.
Завтра — пенсия. Томаты на подоконнике. Внук.
Но это будет завтра.
