Шепотом. Рассказы.
MAX ·
Он не думал. Если бы думал — не вышел бы. Это нарушение инструкции, оставление поста, чёрт знает что ещё. Но ноги уже несли его вперёд, по мокрому асфальту, между машин, мимо удивлённых лиц за стёклами, и сирена за спиной выла, выла, выла.
Он постучал в тонированное стекло.
Оно опустилось. На Петровича пахну́ло теплом, кожей, дорогим одеколоном. Водитель джипа смотрел на него снизу вверх — молодой, лет тридцати пяти, ухоженный, с аккуратной щетиной и холодными серыми глазами. В глазах было недоумение. И раздражение.
— Чего? — спросил он, не убирая телефон от уха.
Петрович открыл рот. Он хотел сказать что-то правильное.
Объяснить. Попросить. Приказать даже — он имел право приказать.
Но горло сжалось, и вместо слов вышел хрип.
Он увидел себя со стороны — глазами этого человека. Старик в мятом халате. Лицо серое, мешки под глазами, щетина седая, торчит клочьями. Руки трясутся. Смешной, жалкий, ничтожный.
Водитель джипа нахмурился.
— Отец, я занят. Стою, как все. Куда мне деться?
Петрович посмотрел на бордюр справа. Высокий, сантиметров двадцать. Грязный. За ним — газон, раскисший от снега.
— Туда, — сказал он. Голос был чужой, севший. — На газон заедь. На бордюр. Пропусти. Там... там ребёнок.
— Слушай, — водитель поморщился. — Я понимаю, работа у тебя такая, но это, — он качнул головой в сторону бордюра, — двадцатидюймовые диски. Знаешь, сколько стоят?
Петрович знал. Он знал, что эти диски стоят дороже, чем он заработал за последний год. Знал, что для этого человека они — ценность, статус, часть его блестящей хромированной жизни.
Но сзади, в жёлтой коробке с красным крестом, лежал мальчик, и его сердце останавливалось.
— Сынок.
Слово вырвалось само. Петрович не хотел его говорить — оно прозвучало униженно, просяще, по-стариковски. Но оно уже прозвучало.
— Сынок, там мальчик умирает. Семь лет. Как твоему, может. Или моему внуку.
Он говорил и чувствовал, как жжёт глаза. Не от ветра — ветра не было. От чего-то другого, подступающего изнутри, горячего, солёного.
— Я сорок лет... Сорок лет, понимаешь? И сегодня — последний день. Завтра на пенсию. И вот так, значит...
Голос сорвался.
— Я тебя прошу. Христа ради. Не за машину твою, не за диски — за душу. За его душу. За свою. Пропусти.
Он не заметил, как потекли слёзы. Просто вдруг стало мокро на щеках, и он услышал, как капля упала на рукав — тихо, едва слышно под вой сирены.
Водитель джипа молчал.
Телефон всё ещё был у уха, но он не говорил в него. Он смотрел на Петровича — на его трясущиеся губы, на слёзы, на руки, вцепившиеся в край опущенного стекла.
Секунда.
Две.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ОПУБЛИКУЕМ ЗАВТРА
ПОДПИШИСЬ, чтобы не пропустить
