Свекровь демонстративно забирала у меня из тарелки лучшие куски, говоря, что я их не заработала. Теперь она заглядывает мне в рот, ожидая, когда я привезу ей лекарства.
В наших краях, на самом краю Вологодчины, жизнь измеряют не годами, а зимами. Зима у нас долгая, серая, наполненная глухим треском печных дровишек и запахом сырой овчины в сенях. Люди здесь рождаются крепкими, как прибрежные ивы, но и черствеют быстро, будто забытая на столе горбушка ржаного хлеба. Наверное, оттого и характеры у всех скрежещущие, колючие.
Чужаков у нас не любят, а уж если девка городская в деревню за мужем приехала, так ей три шкуры надо спустить, прежде чем за свою признают. Земля у нас глухая, жалости не знает, только работу. И если ты спину над грядками не гнула до кровавых мозолей, то и звать тебя никак.
⠀
Я приехала в Покровское в конце нулевых. Молодая была, глупая, задыхалась от любви к своему Пашке. Он у меня статный был, широкоплечий, пах махровым табаком и речной прохладой. Только дом у него был непростой. На самом пригорке стоял пятистенок, крепкий, тёмный от времени, со старой, стократно белёной печью. Хозяйничала там его мать, Анна Степановна. Женщина сухая, с острыми, как у коршуна, ключицами и глазами цвета подгулявшего кваса. Вся деревня её побаивалась за тяжёлую руку и скорый на расправу язык.
⠀
Помню наш первый совместный ужин за большим дощатым столом, покрытым старой, ещё советской клеёнкой в мелкий цветочек. На середине стола дымилась чугунная сковорода с тушёной картошкой и домашней свининой — Пашка накануне поросёнка колол. Запах стоял такой, что у меня, три дня не евшей толком из-за предсвадебной суеты, кружилась голова. Пашка заботливо подложил мне в тарелку самый сочный, поджаристый кусок мяса с мягкой прослойкой сала.
⠀
Я только потянулась за вилкой, как Анна Степановна, даже не глядя на меня, протянула свою жилистую руку с кривыми, потемневшими от земли ногтями. Её старая вилка с тремя зубьями с хрустом вонзилась в мой кусок. Она хладнокровно перенесла его в тарелку к сыну.
⠀
— Работающему человеку мясное впрок идёт, — глухо, без злобы, но свинцово отрезала свекровь, неторопливо разжёвывая корочку хлеба. — А ты, Соня, за день только три баночки с огурцами протёрла да пыль на комоде погоняла. Ты этот кусок не заработала. Картошку ешь, от неё бабы добреют.
⠀
Пашка тогда густо покраснел, уткнулся носом в свою тарелку и зашелестел губами: «Мам, ну ладно тебе…». Но против матери пойти не посмел. Весь его богатырский вид исчезал, стоило Степановне зыркнуть из-под седых, кустистых бровей. А я осталась сидеть, глотая горькие, колючие слёзы. Картошка казалась мне набитым в рот сухим песком.
⠀
⠀
С тех пор так и повелось. Это была её личная, выверенная годами система воспитания. Свекровь вела незримый учёт моим полезным действиям. Заставила меня доить корову Зорьку. А у меня пальцы тонкие, городские, от непривычки судорогой сводило, молоко струйками мимо ведра било. Зорька нервничала, хвостом меня по лицу хлестала. Степановна стояла у загородки, опершись на клюку, и молча смотрела.
⠀
Вечером за столом история повторялась. Если я, по её мнению, сплоховала — лучшее со сковороды уходило Пашке или ей самой. Самые румяные пироги с брусникой, верхняя, густая сметана из крынки, мягкий мякиш свежего хлеба — всё это проплывало мимо меня. Мне оставались подгоревшие корочки, синюшный обрат после сепаратора да жидкий суп из потрохов.
⠀
— У нас в Покровском лодырей не кормят, — говаривала она, утирая губы концом полинявшего платка. — Сын у меня на лесопилке хребет надрывает, ему сила нужна. А ты, Соня, как приживалка. Ручки белые, тельце хлипкое. С чего тебя баловать?
⠀
Самое страшное было то, что Пашка постепенно привык к этому. Человек вообще ко всему привыкает, особенно к чужой несправедливости, если она его не касается. Он перестал заступаться. Просто съедал то, что мать перекладывала ему из моей тарелки, отводя глаза в сторону скрипучих половиц. Наверное, в его глазах мать была права: деревня ведь, тут свои законы, суровые.
⠀
⠀
