Анюту нашу, Анну Ивановну из Березовки, в деревне всегда жалели. Да и как не жалеть? Мужа она рано схоронила - надорвался в поле, сердце не выдержало. Осталась она одна с дочкой Светланой на руках. Думала, вырастит помощницу, опору на старость лет. А Светка… Эх, молодость неразумная. Ветер в голове, а в глазах - вечные поиски чего-то такого, чего в родной деревне отродясь не водилось.
Всё ей казалось, что где-то там, за лесами, жизнь слаще, люди добрее, а счастье прямо на обочине валяется, только нагнись да подбери. То уедет с одним ухажёром на проходящей попутке, то вернётся через полгода - худая, осунувшаяся, с пустым взглядом. Поплачет на материнском плече, отъестся на парном молоке да домашней картошке, а как только румянец на щеки вернётся - снова вещи в старую сумку сует и опять на поиски счастья.
Так и привезла она Анне сначала Мариночку, а через три года - Верочку. Оставила на крыльце, поцеловала в макушки и упорхнула.
Смотрю я, бывало, на Анюту и думаю: откуда в этой худенькой, как молодая березка, женщине столько силы берется? Руки у неё от работы в огороде да на ферме стали шершавые. Спина согнулась, в волосах рано белая пороша легла. Но никогда я от неё худого слова не слышала. Приду, бывало, проведать девчонок, горчичники поставить или лекарства от кашля принести. А в избе чистота, печкой пахнет, на столе хлеб свежий под льняным полотенцем отдыхает. Анюта сидит, штопает детские колготки, а сама улыбается. Тихо так, светло.
Маринка, старшая внучка, в бабку пошла. Серьезная росла девка, обстоятельная. Ей еще и десяти не было, а она уже и гусей со двора загонит, и грядки прополет, и сестре младшей сопли утрет. Взрослела она быстро, словно понимала: бабушке тяжело, надо помогать. Потому и замуж вышла рано, едва школу окончила.
Выбрала нашего местного тракториста, Ивана. Парень он был видный, высокий, руки умелые, а характер спокойный, как вода в глубоком колодце. Он с мужиками быстро дом поставил - бревнышко к бревнышку, всё на совесть. А Маринка там хозяйкой стала, двор живностью наполнила, порядок навела. У них во дворе всегда жизнь кипела: куры кудахчут, поросята хрюкают, в сарае корова мычит. А в доме - уют такой, что уходить не хочется. На окнах цветы цветут, половики чистые постелены, посуда в шкафчике поблескивает.
А вот младшая, Верочка, другой была. Тянулась она к сестре, как росток к солнцу. Оно и понятно - материнской ласки не видела, бабка всё в трудах да заботах, а Маринка ей и за мамку, и за подружку была. Как переехала сестра к мужу, так Вера каждый день к ним бегать начала.
Сначала просто в гости заглядывала. То с огородом поможет, то воды из колодца принесет. Потом стала до вечера засиживаться, а там и ночевать оставаться. Маринка-то добрая душа, сестру любила, стелила ей кровать, кормила сытно. Вере у них нравилось. Там достаток, пахнет вкусно, Иван всегда с шутками да прибаутками.
И вот стала Вера в доме сестры чувствовать себя как полноправная хозяйка. Придет из техникума - сразу к ним. Распоряжается, где что лежать должно, что на ужин готовить будут.
Помню, зашла я к ним как-то поздней осенью. На улице слякоть, ветер ледяной так и норовит под куртку забраться, я сапоги резиновые у порога скинула, прохожу в горницу - Маринке давление померить, она тогда уже в положении была.
Смотрю, Маринка сидит у стола, бледная, глаза опущены. Иван у печи стоит, смотрит исподлобья, тяжело так, не мигая. Руки свои огромные на груди скрестил так туго, будто сам себя держал. А Верочка порхает по кухне, чайник ставит, звонко так щебечет, мол, сейчас я вас, Валентина Семёновна, чаем напою.
Я тогда сразу поняла: тучи над этим домом сгустились. Воздух такой тяжелый стоял, хоть топором руби.
Вечером того же дня Иван жене сказал. Тихо сказал, без крика, но так веско, что каждое слово в тишине комнаты камнем падало.
- Мариш, - говорит, - я Веру люблю. Она мне
