Ему казалось, что жена обязана хотя бы спрашивать, где он, когда приедет, почему опять остаётся. Но Лена спрашивать перестала. Она стирала только свои вещи, покупала продукты на себя, убирала квартиру так, как удобно ей. Несколько его вещей оставались на привычных местах, и поначалу это напоминало, что муж вроде бы ещё живёт здесь. Потом вещей становилось всё меньше.
Валентина Сергеевна между тем была довольна. Она кормила сына, рассказывала знакомым и родственникам, что Лена «совсем отбилась от рук», и явно ждала, когда невестка сама позвонит и попросит Диму вернуться.
— Не бегай за ней, — говорила она сыну. — Сама поймёт.
Дима с этим соглашался. Он и сам не хотел первым говорить о разводе. В его представлении всё выглядело просто: Лена устроила скандал, Лена выставила мать, Лена перестала готовить. Значит, именно Лена должна была признать, что перегнула.
Прошёл месяц. Потом второй.
Дима уже фактически жил у матери. Домой приезжал за вещами, иногда забирал что-то из шкафа, мог постоять на кухне, посмотреть, как Лена спокойно пьёт чай, и начинал разговор издалека.
— Ну что, долго мы так будем?
— А мы как?
— Как чужие.
— Ты живёшь у матери. Я живу у себя. По-моему, всё довольно понятно.
— Я вообще-то твой муж.
— Когда тебе удобно.
— Ты опять начинаешь.
— Нет. Я как раз уже закончила.
Он уходил раздражённый и потом несколько дней не появлялся.
Через несколько месяцев Валентина Сергеевна начала понимать, что возвращение взрослого сына домой оказалось не таким приятным, как ей представлялось. Её квартира была небольшой, а Дима привык за годы брака к другому быту. Он приходил поздно, бросал одежду где придётся, занимал комнату, оставлял кружки, ждал ужин.
Поначалу мать всё делала охотно. Потом стала ворчать.
— Дим, ты хотя бы вещи свои убирай.
— Мам, я после работы. Завтра.
— У тебя это «завтра» уже неделю лежит.
— Ну не мешает же.
— Тебе не мешает.
Дима удивлялся. Ещё недавно мать говорила, что у неё сын всегда будет дома, а теперь всё чаще спрашивала, не собирается ли он поговорить с Леной нормально.
— А что я должен ей сказать?
— Что хватит дуться. Вы семь лет прожили.
— Она меня выгнала.
— Так и ты хорош. Сидишь здесь месяцами, будто тебе двадцать лет.
— Ты же сама говорила не бегать за ней.
— Я говорила не унижаться. А не переселяться ко мне насовсем.
Дима сначала даже обиделся. Ему казалось, что мать должна была быть на его стороне до конца. Но теперь Валентина Сергеевна всё чаще раздражалась из-за его присутствия, а потом начала прямо говорить, что пора решать вопрос с семьёй.
Лена о происходящем у свекрови почти ничего не знала и специально не узнавала. Она уже привыкла к жизни без Димы. Сначала было странно: семь лет рядом человек, а потом квартира вдруг становится тихой. Но вместе с тишиной исчезло постоянное ожидание очередного визита Валентины Сергеевны. Никто не приходил проверять холодильник. Никто не оценивал, что Лена приготовила. Никто не объяснял ей, что надо потерпеть ещё немного, потому что «мама такая».
И однажды Лена поняла, что не хочет возвращать мужа даже при условии, что свекровь больше не появится.
Проблема была уже не в Валентине Сергеевне. Лена слишком хорошо запомнила Диму за тем праздничным столом — не злого, не агрессивного, не жестокого. Просто удобно отстранённого. Он видел, как его мать уничтожает то, что жена готовила для него, и больше боялся неловкой сцены, чем того, что происходит с Леной.
После этого решение о разводе перестало казаться слишком резким.
Она подала документы сама.
Дима об этом ещё не знал, когда мать в очередной раз сказала ему:
— Поезжай уже к жене. Поговори. Нельзя же так жить.
— А если она опять начнёт?
— А ты мужчина или кто? Поговори нормально.
— Ты раньше говорила, что она сама должна прийти.
— Я много чего говорила. Сколько можно это мусолить?
Дима собрал часть вещей. Не все — он был уверен, что возвращается домой, поэтому взял самое необходимое. Приехал вечером, открыл дверь своим ключом и занёс сумку в прихожую.
