с ним мотор у «Восхода» перебирали, он мне показал, где карбюратор. И леску на удочке как вязать, чтобы не рвалась…
И он начал рассказывать с таким мальчишеским восторгом, с таким уважением про этого угрюмого «дядю Егора», что даже самые отъявленные сплетницы, что в задних рядах сидели, притихли. Потому что одно дело - бабьи слухи, а совсем другое - когда мальчишка, у которого отца нет, с такой гордостью говорит о мужчине, который его чему-то научил.
В тот вечер Анна сама пошла к Егору. Я видела из своего окна, как она шла по улице - решительно так, прямо. Он, говорят, смутился, впустил её в свой дом. А в доме у него - чистота, порядок, половики выбиты, на столе скатерть белая. Не похоже на логово мужика-изверга.
И там, за чаем, он ей впервые рассказал. Что жена его последние годы сильно болела, не вставала почти. И от боли этой характер у неё стал невыносимый, на всех кидалась, и на него больше всего. А он молчал и терпел. Потому что когда-то в сельсовете слово давал - и в горе, и в радости быть рядом.
На следующий день я вижу - идёт по улице Марина. Медленно так, виновато. Ей уже, видать, со всех сторон донесли про Колькин рассказ. Проходит мимо дома Егора, а там как раз дверь открывается. И выходят из неё Аня и Егор. Не под руку, нет. Просто рядом. Идут молча, но это такое молчание, знаете, в котором больше слов, чем в любом разговоре.
Марина замерла, остановилась. Думала, видно, что подруга сейчас мимо пройдёт, гордо вскинув голову.
А Анна остановилась. Посмотрела на неё своими глазами-незабудками, и не было в них ни упрёка, ни победы. Только усталость и тепло.
- Марин, - сказала она тихо. - Я пирожков с капустой напекла. Горячие ещё. Зайдёшь?
У Марины в горле ком встал. Она только кивнула, смахнув рукавом быструю, злую слезу.
- Зайду, Ань... Чего ж не зайти-то.
И они пошли к Аниному дому. Все вместе. Две подруги и молчаливый мужчина. И я смотрела им вслед и думала: вот ведь как жизнь устроена. Иногда, чтобы спасти дружбу, нужно набраться смелости и не послушать самого близкого человека.
А вы как считаете, милые мои? Можно ли уберечь кого-то от счастья, пусть даже рискованного?
