НЕБЛАГОДАРНЫЙ СЫН
Жила у нас в Заречье Катерина. Муж утонул, когда сынишке Витеньке и пяти не исполнилось. Осталась она одна с руками натруженными да сердцем материнским. Витеньку жалела, от работы берегла. «Учись, сынок, чтобы человеком стать». Сама в старом пальто ходила, а ему и куртку, и ботинки справляла.
Главной кормилицей была корова Майка. Глаза добрые, умная – ну чисто человек. Катерина с ней разговаривала, плакалась ей. Майка молоко давала сладкое, густое – тем и жили.
Витенька вырос, уехал в город поступать. Поступил. Радости-то было! Но на втором году с бюджета сняли. Звонит матери: «Платить надо, а то отчислят. Не могу обратно в деревню, в грязь эту». Катерина ночь не спала. Утром сказала мне: «Майку продавать буду. На мясо. Больше негде взять».
В тот день, когда за Майкой приехал грузовик, небо свинцом налилось. Майка уперлась, повернула голову к Катерине и застонала – не мычала, а стонала. Катерина стояла ни жива ни мертва. Смотрела, как корову загоняют в кузов, плакала молча. Деньги Витеньке отправила до копеечки.
Через месяц сын приехал на выходные. Сытый, в модной куртке, белых кроссовках. Мать вокруг него вьется, а он ногу на ногу закинул про «перспективы» говорит. На мать не смотрит, стыдится её простоты. И главное – даже не спросил про Майку. Не заметил пустого двора, где больше не мычит корова, что его выкормила. Поел, переночевал, утром уехал.
К зиме Катерина слегла – воспаление лёгких, сердце сдавать начало. Я каждый день ходила, уколы ставила. Она всё ждала. Каждый день вслушивалась в шум дороги: «Семёновна, глянь, не Витенька ли?» Я звонила ему: «Мать плоха, приезжай». А он: «У меня учеба, дела. Нет времени по деревням кататься». И гудки.
Наступил январь. Прихожу утром – кровать пуста. Выбегаю, а следы ведут в хлев. Стоит Катерина у пустого стойла, щекой к перегородке прижалась. Рукой гладит дерево, словно живое. Бросилась к ней: «Ты что, замерзнешь!» А она поворачивается, на щеках слёзы ледышками. Говорит едва слышно: «Знаешь, Семёновна… Майка-то меня жалела больше, чем сын родной. Она, когда в машину шла, плакала. А он даже не вспомнил». И начала оседать. Еле дотащили до дома.
Катерина ушла тихо, во сне, через три дня. Витя на похороны не успел. Приехал через неделю. Постоял посреди пустой комнаты, попытался заплакать – не вышло. Спрашивал только про документы на дом. Продал его быстро, за бесценок. Хлев снесли. Ничего не осталось. Только яблоня у калитки весной цветёт, а к осени роняет горькие яблоки, словно слёзы.
Вот ведь как бывает. Живёшь, отдаёшь себя без остатка – а будущее приезжает в белых кроссовках, морщится от запаха родного дома и говорит, что нет времени. Сижу я вечерами, слушаю ходики, и думаю о Катерине. Мы, матери, сами часто виноваты – стелем соломку там, где ребёнку надо бы споткнуться, чтобы боль чужую научился понимать. А они вырастают – и по этой соломке прямо по сердцу проходят. И даже не оглянутся.
Что страшнее – потерять всё или осознать, что животное оказалось человечнее родной крови? Как вы считаете, милые мои?
