— Ты вечно критиковал мою фигуру и называл жирной коровой! А вот Игорь считает меня великолепной! Я ухожу к нему, он любит меня такой, какая я есть
— Опять жрешь макароны на ночь, в две щеки закидываешь? Смотри, Танька, скоро в проем на кухню придется боком протискиваться. У тебя уже спасательный круг на талии такой, что можно в открытый океан без жилета прыгать, — Кирилл с откровенным удовольствием вонзил вилку в кусок прожаренного мяса, не сводя плотоядного, насмешливого взгляда с жены.
Он жевал громко, с открытым ртом, причмокивая и небрежно вытирая блестящие от жира губы тыльной стороной ладони. За десять лет брака этот ежевечерний ритуал стал для него таким же естественным процессом, как дыхание. Сесть за стол, получить горячий ужин и обязательно, как бы между прочим, ткнуть Татьяну носом в её несуществующие или гипертрофированные недостатки. Ему физически требовалось ежедневно втаптывать её самооценку в грязь. Только унижая её, он чувствовал себя значимым, успешным и безукоризненным самцом, хозяином положения, милостиво терпящим рядом с собой несовершенную женщину.
— За своей тарелкой следи, Кирилл, — ровным, сухим тоном ответила Татьяна, аккуратно накалывая на зубцы вилки ломтик огурца. — И за своим вторым подбородком, который у тебя скоро на ключицы ляжет. Про пузо, нависающее над ремнем брюк, я вообще молчу.
Рука Кирилла с зажатым в ней куском хлеба замерла на полпути ко рту. Он медленно поднял глаза, и на его обрюзгшем, красноватом лице проступило выражение искреннего, тупого недоумения. Обычно после подобных комментариев жена мгновенно тушевалась. Она опускала взгляд, виновато отодвигала от себя тарелку с едой и весь остаток вечера ходила по квартире, уныло сутулясь и пытаясь спрятать фигуру в мешковатой домашней одежде. Именно эта покорность питала его раздутое эго. Но сегодня годами отработанный механизм дал фатальный сбой.
Продолжение
