Он произнёс это между делом. Мимоходом. Как будто речь шла о кастрюле или старом пледе.
Катя стояла посреди коридора и смотрела, как он застёгивает чемодан. Тот самый, который они купили перед поездкой в Турцию семь лет назад. Тогда она ещё думала, что они будут вместе навсегда.
– Рада, ко мне, – позвал Олег.
Овчарка не пошла. Она сидела у ног Кати и смотрела на хозяина спокойно, без суеты.
- Рада!
Собака встала. Подошла к нему. Обнюхала чемодан и вернулась обратно к Кате.
Олег усмехнулся:
– Ничего. Привыкнет.
Он взял поводок с крючка и пристегнул к ошейнику.
– Это же моя Рада, – тихо сказала Катя.
– Наша, – поправил он. – Общая собака. Я тоже к ней привязался.
В голосе не было привязанности. Совсем. Там было что-то другое – что хочет причинить боль и знает, где ударить точнее всего.
Рада растерянно оглянулась на Катю.
И дверь закрылась.
Катя потом долго стояла в коридоре. Смотрела на пустой крючок, где раньше висел поводок. На миску у порога, он не взял миску, забыл или не посчитал нужным.
Двенадцать лет она мыла эту миску. Выгуливала свою Раду в любую погоду – и в слякотный ноябрь, и в январский мороз, когда пальцы немеют уже через пять минут.
Соседка Тамара Викторовна потом скажет:
– Катюш, да ты поплачь. Плакать надо.
Но Катя не плакала. Она просто убрала миску в шкаф. Сложила лежанку. Поставила на полку пачку лакомств, те самые, говяжьи, которые Рада любила больше всего.
И стала ждать.
Сама не зная чего.
