Вера закрыла дверь. Ребёнок на руках сопел уже спокойнее. Она смотрела в потолок и вдруг вспомнила, как двадцать с лишним лет назад лежала в роддоме и боялась. По-настоящему боялась. Что не справится. Что не поймёт, что делать.
Тогда нянечка, пожилая, строгая, в очках, взяла её за руку и сказала: не бойся, это не сложнее, чем дышать. Природа сама подсказывает.
Вера тогда не поверила.
А сейчас стояла у двери с чужим ребёнком на руках и понимала, что руки держат его правильно.
Скорая приехала через сорок минут – долго. Вера сидела на кухне, качала свёрток и не включала телевизор. Просто сидела в тишине.
Врач осмотрел ребёнка быстро и профессионально.
– Новорождённый, – сказал он. – Часов шесть, может, восемь. Гипотермия лёгкая, в остальном – жить будет. Повезло, что нашли быстро.
– Это не я, – сказала Вера.
Врач поднял взгляд.
– Пёс. Стоял над коробкой и не уходил. Я бы прошла мимо.
Врач ничего не ответил. Только посмотрел на неё чуть дольше обычного.
Уже в машине скорой (Вера поехала сама, не спрашивая, можно ли ) она вдруг почувствовала, что устала. Как будто что-то внутри, что долго держалось в напряжении, отпустило.
Она смотрела в окно на мокрые фонари и думала о Тамаре. О том, что та, наверное, права – с практической точки зрения. Права на сто процентов. Вера одна. Пятьдесят три года. Давление. Сын в Германии, звонит раз в месяц, если не забудет.
Всё это так.
И всё-таки, она почему-то не могла вспомнить, когда последний раз чувствовала себя так хорошо.
Машина остановилась у приёмного покоя. Санитары вышли с каталкой.
И тут Вера увидела его снова.
Пёс сидел у входа в больницу. Как он умудрился не отстать от машины – уму непостижимо. Больница была не так уж и далеко от дома, но для хромого пса это расстояние.
Мокрый. Он смотрел прямо на неё спокойно, без суеты, как будто просто ждал. Как будто они договорились.
Вера постояла рядом с ним секунду. Потом вошла в больницу.
Приёмный покой районной больницы в половине одиннадцатого вечера – это особое место. Не страшное и не спокойное. Какое-то усталое. Люминесцентный свет, от которого все лица кажутся чуть желтее, чем надо. Запах хлорки и казённого линолеума. Женщина с перебинтованной рукой дремлет на пластиковом стуле. Мужчина в углу говорит по телефону. Медсестра за стойкой смотрит в монитор и не смотрит на людей.
Вера сидела и ждала.
Ребёнка унесли сразу – быстро, деловито. Молодой врач из скорой что-то передал коллеге, та кивнула, дверь закрылась. И всё. Вера осталась в коридоре с мокрым пальто на коленях и полным ощущением, что она здесь лишняя.
Подъехали сотрудники полиции уточнить детали. Где нашла, во сколько, видела ли кого. Вера отвечала коротко. Да. Нет. Никого не видела.
Через час вышел врач – другой, немолодой, с усами и очками на лбу. Посмотрел на неё устало, но без раздражения.
– Вы нашли?
– Да.
– Мальчик стабилен. Недоношенный немного, но некритично. Гипотермию сняли. Будет в порядке.
У Веры что-то сжалось в груди и тут же отпустило.
– Хорошо, – сказала она. – Это хорошо.
Врач кивнул. Уже собирался уходить и обернулся:
– Вы его долго держали? До скорой?
– Минут сорок, наверное.
– Это его и спасло, скорее всего. Ещё час на улице, разговор был бы другой.
Он ушёл. Вера осталась сидеть.
А ведь она случайно обнаружила.
Хотя, нет. Это же пёс. Без него она прошла бы мимо, она это знала точно, честно, без самообмана. Просто прошла бы. Устала, дождь. Мало ли коробок у подъездов.
Приехала опека. Женщина лет сорока пяти, в строгом пальто, с папкой. И молодой парень, её помощник, он всё время что-то записывал в телефон. Женщина, Вера запомнила имя, Светлана Борисовна, говорила чётко и быстро, как человек, который повторял одно и то же много раз и давно перестал удивляться.
– Ребёнок будет направлен в дом малютки до установления обстоятельств. Если мать не найдётся в течение шести месяцев, оформим статус подкидыша, далее по стандартной процедуре усыновления.
– Долго это? – спросила Вера.
