Вера вышла из аптеки в половине девятого вечера. Дождь такой, от которого не спрячешься и зонтик не спасает, просто мокнешь постепенно, как насквозь промокшая тряпка.
Она шла и думала о таблетках. Давление опять поползло вверх. Пятьдесят три года, а будто все семьдесят, сама так говорила соседке Тамаре. Та в ответ только отмахивалась: да брось ты, Вера, нормально выглядишь.
До подъезда оставалось метров двадцать, когда она увидела силуэт собаки.
Пёс стоял у самой стены дома – лохматый, тёмный, с каким-то вытертым боком. Хромал, это было видно даже сейчас, когда он почти не двигался. Просто стоял и смотрел вниз. На коробку.
Обычная картонная коробка из-под чего-то. Мокрая насквозь. Вера даже не замедлила шаг сначала, мало ли бездомных псов у подъезда. Она махнула сумкой:
– Пошёл, пошёл отсюда! Чего мокнешь?
Пёс поднял голову. Посмотрел на неё. И не ушёл.
Она обошла его стороной, набрала код на домофоне. Зашла. Нажала кнопку лифта.
Подумала. Постояла. И вышла обратно.
Пёс всё так же стоял над коробкой. Дрожал мелко, но не уходил. Хотя дождь уже лил нормально. Зачем ему эта коробка – непонятно.
Вера подошла ближе. Присела. Потянула картонный клапан.
И замерла.
Там, среди на фланелевой рубашке, кое-как скомканной в подобие гнезда, закутанный в тонкое одеялко лежал ребёнок.
Крошечный. Синеватый от холода. Со сжатыми кулачками и закрытыми глазами – он то ли спал, то ли... не думать об этом. Вера сунула руку, тронула щёчку – тёплая. Ребёнок дёрнулся, сморщился, тихо пискнул.
– Господи.
Она не помнила, как встала. Не помнила, как набрала номер телефона.
– Алло, скорая? У меня тут ребёнок. Новорождённый, кажется. Подброшенный. В коробке нашла, у подъезда.
Голос на том конце спокойный, привычный ко всему, спросил адрес, спросил состояние. Вера отвечала, а сама смотрела на этот маленький сморщенный лоб, на ресницы, слипшиеся в тонкие стрелки.
- Ждите, бригада выедет. А пока согрейте ребёнка.
Вера подняла коробку обеими руками осторожно, как будто внутри было что-то хрупкое.
Пёс прихрамывая поплелся следом.
– Нет-нет-нет, – сказала она ему, не оборачиваясь. – Ты куда? Стоять.
Он не стал и слушать. Прошёл в подъезд следом, пока дверь квартиры не захлопнулась перед его носом. Вера видела в глазок, как он сел прямо у двери. Ладно. С ним потом разберемся.
Она поставила коробку на кухонный стол прямо под лампу. Ребёнок снова пискнул – тихо, почти неслышно.
Как долго едет скорая!
Она вытащила из шкафа чистую простынь, старое одеяло. Мягкое. Вера раньше думала выбросить. Хорошо, что не выбросила.
Разворачивала ребёнка аккуратно, с какой-то деревянной сосредоточенностью – рубашка чужая, грубая, пахнет сыростью и ещё чем-то неприятным. Мальчик. Совсем маленький. Пуповина перевязана кое-как.
Кто-то торопился.
Вера кутала его в одеяло и думала – вернее, не думала совсем. Просто делала руками то, что надо делать. Грела ладонями. Прижимала к себе. Ребёнок задышал чуть ровнее.
И тут в дверь позвонили.
Тамара. Конечно, Тамара – у неё нюх на всё необычное, как у охотничьей собаки.
– Вера, я слышала, ты по телефону кричала у подъезда, всё нормально?
Вера открыла дверь. Тамара уставилась на свёрток у неё на руках.
– Это что?
- Ребёнок.
– Вижу, что ребёнок! Откуда?!
– У подъезда нашла. В коробке.
Тамара замолчала. Потом вошла, не спрашивая, заглянула в одеяло – нос к носу с маленьким сморщенным лицом.
– Скорую вызвала?
– Едет.
– Ну и правильно, – Тамара выпрямилась, и голос у неё стал другой – тот самый, которым она обычно говорила важные вещи. – Они заберут, оформят в систему, найдут семью. Не вздумай вмешиваться, потом проблем не оберёшься, я таких случаев знаю.
Вера смотрела на неё.
– Каких случаев?
– Ну всяких. Берут люди, а потом – суды, органы, нервы. Ты одна, здоровье не то, сын где-то там.
– Тамара, – сказала Вера тихо. – Иди домой.
Та поджала губы. Но ушла.
