Серёжа работает на большом корабле, по разным странам бывает и всегда присылает матери с отцом разные вещи, да старики ими не пользуются, складывают на чёрный день.
Единственное телевизор, цветной, японский, вся деревня приходит к ним кино смотреть после программы Время, зимой-то, что ещё делать.
А потом долго обсуждают ещё просмотренный фильм.
Старик слабо улыбается, Серёжа всегда был его любимчиком, такой же как сам Александр Иванович, заводной, весёлый.
- Серёнька, сын, дети мои, Миша Толик... А где же Светланка?
- Я здесь, папа, — выступает из-за братьев. Маленькая худенькая, вылитая мать в молодости, взрослая уже, Светланка.
- Доча...Простите меня детки...
-Ты чего, бать..
- Отец, ты давай, завязывай
- Что ты, папа...
- Простите, - шепчет старик, - не додал чего, любви не додал...
- Ты это брось, отец.
- Да-да ты брось, бать. Благодаря вам с матерью мы людьми стали, и дети наши в люди вышли благодаря заложенному вами с мамой зерну...
Ты давай, вставай лучше. Вон крышу, Толик говорит на бане подделать надо, Светланка пока с мамой пельмешков наляпают, а мы после баньки по стопочке, да пельмешками, пельмешками закусим...
Тепло улыбается старик.
Долгую жизнь он прожил.
Всю жизнь себя корил что с нелюбимой живёт. Что не осмелился подойти к той к желанной, к любимой. Так и протоптался около её окон.
Десять кисетов табака скурил. Всё стоял под тополем напротив, всё ждал... Чего ждал? А кто же его знает, может думал, что сама догадается, да выйдет, подойдёт, за руку возьмёт. Ведь переглядывались на вечёрках, рядышком садились, и душа замирала.
Почему не осмелился, почему не проводил ни раз, ведь смотрела, смотрела Стеша вот дурак-то... Дождался, дотоптался, нашёлся смельчак, и на танец пригласил и до дома проводил и женился скоренько. Сашка тоже был на той свадьбе. Невесёлая невеста сидела глаз с него, Сашки не спускала. Эх, думал он всё время, надо было украсть, увезти, забрать себе. Нет же, напился как свинья, с Ванькой Паршиным, лучшим другом своим подрались. Потом и вспомнить не могли, за что да почему. С Ванькой помирились, а любовь свою потерял Сашка. На Кате женился, оттого что в рот девчонка заглядывала, смотрела как на чудо какое. Знала что не любит. Всю жизнь с ледышкой прожила, это потом уже когда дети разъехались, понял Сашка, что не может без своей Катерины. Да стыдно ему было за годы её молодые, загубленные. В кино пойдут или в гости на концерт, на собрание, дак он один идёт, чуть впереди. А Катя позади. А ведь ей тоже хотелось с мужем под ручку прийти, чтобы смотрели все, говорили вот мол, Катерина с Александром... Никогда про них так не сказали, всегда Катя отдельно, Сашка отдельно. Они даже на гулянках не вместе сидели.
А она его любила. И чтобы ему дураку, лет на тридцать пораньше сказать ей о своих чувствах, что со временем тоже полюбим жену свою, пуст не так, как ту, яркую и первую, а спокойно и с достоинством, но полюбил ведь...
Нет! Нет гордость заела, или что это? Стеснительность? Что это? Что не дало к Стеше тогда подойти, что не дало жене своей хоть раз, хоть один разочек сказать о том что любит...
Оттого и казалось ему, что детей недостаточно любит, всё старался как-то защитить, помочь им, чтобы не чувствовали этого, не любви его.
- Катя, - зовёт опять слабым голосом, - Катюша...
- Ойя, милай. Мы здеся, здеся, можа бульончика куриного, Саша?
- Нет, - машет, - нет, посиди. Уйду скоро.
- Что ты, что ты, вон дети смотрели, ребята крышу на бане почти перестелили мы со Светланкой вон готовим...
- Пора мне, Катя...Прости милая, за всё. Я л...л...люблю тебя Катерина, - выдохнул с лёгкостью, - ты не думай, я всю жизнь тебя любил, - говорит, а голос, как у молодого, - ты прости меня, милая. Я дышал тобой, жил тобой, прости дурака, что не показывал, прости Катя...
