А потом мы вернулись домой.
Бабуля зашла в коридор, тяжело опустилась на банкетку… и всё. Замерла. Прошло минут десять. Она так и сидела в нерасстегнутом пальто, глядя куда-то в стену. Я заметила, как у нее мелко-мелко дрожат руки, сложенные на коленях. Вся эта броня, весь этот идеальный фасад и стальной голос высосали из нее последние силы.
Я молча подошла, опустилась на корточки и начала расстегивать ей сапоги. Обычно за такое меня бы сразу окатили ледяным: «Я тебе что, немощная? Сама сниму!». Но тогда она даже не шелохнулась. Просто сидела и смотрела поверх моей головы.
Стягиваю второй сапог, ставлю на коврик. Бабуля опирается рукой о стену, тяжело поднимается и тихо, без всякого выражения говорит:
— Дураков строить, Лиза — дело нехитрое. Только вот спину прямо держать с каждым годом всё дороже обходится.
Она медленно стянула пальто и пошла на кухню.
— Иди чайник ставь. И накапай мне там из верхней аптечки, где-то за валидолом стояло.
Я пошла за каплями. Стою у шкафчика, отсчитываю эти капли в стакан с водой, а у самой ком в горле. Я как-то привыкла ржать над ее ответочками, восхищаться этой железобетонной броней и стальной хваткой. Но как-то в упор забываю, что нашим старикам тупо тяжело и больно быть сильными.
Под этой непробиваемой советской закалкой и яркой помадой — хрупкое тело, у которого каждый день садится батарейка. Завтра она, конечно, выспится, снова наденет парадный кардиган и пойдет разносить поликлинику. Но именно в такие моменты до меня доходит, как неумолимо летит время. И как мало его у нас осталось.
Берегите своих. И цените моменты, пока вам еще есть с кого снимать эти чертовы сапоги...
💔💔💔
