Над санитаркой вышедшей по УДО хохотал весь персонал, не зная что она хирург от бога.
Серая тряпка шлюпнулась о кафель с глухим мокрым звуком. Мария Владимировна провела ею по линолеуму медленным полукругом. Грязная вода потекла к плинтусу тонкой струйкой. В приемном покое пахло хлоркой, мокрой ветошью и чем-то еще — тем особенным больничным запахом, который не выветривается никогда, сколько ни мой. Часы над постом тикали громко, отчетливо. Семь утра. Смена начиналась в шесть, и за час Мария успела протереть оба коридора и обе уборных. Спина не болела. За семь лет она привыкла к любой работе. Болели руки — не от тряпки, а от памяти.
— Эй, бабуль, — раздалось сзади, — тут разлили, видишь?
Молоденькая медсестра в розовой пижаме под халатом указывала пальцем в угол, где у стены растеклась лужица кофе. Стаканчик валялся рядом, смятый. Мария выпрямилась, посмотрела не на лужу, а на девочку. Та была лет двадцати двух, не больше, с подведенными стрелками и жвачкой за щекой.
— Сейчас уберу.
— Ну, давай, не стой, — Алина уже отвернулась, листая телефон.
Мария наклонилась, выжала тряпку в ведро. Вода стала чернее.
На кафель упала тень. Кто-то прошел мимо быстрым уверенным шагом. Дорогие ботинки, хороший крой брюк, голос, привыкший, что его слушают:
— Что это такое? Почему в приемном покое грязь?
Мария выпрямилась снова. Перед ней стоял мужчина лет сорока пяти в идеально отглаженном халате поверх костюма. Бейдж на груди: «Воронецкий А.С., главный врач». Лицо холеное, виски седые. Но седина не старила его, а делала весомее. Он смотрел не на Марию, а сквозь нее.
— Я мою, — сказала Мария ровно.
— Вы моете уже полчаса, я видел вас, когда заходил. Здесь должна быть стерильность. Это больница, а не вокзал. Понимаете русский язык?
— Понимаю.
— Тогда работайте быстрее. И не стойте столбом, когда с вами разговаривает главный врач.
Он развернулся и пошел дальше, к лифту.
Розовая медсестра прыснула в кулак, переглянулась с подругой за стойкой. Татьяна тоже улыбнулась одной половиной рта, как улыбаются, когда хотят показать свое превосходство.
— Ой, Тань, ты слышала? — прошептала первая. — Это та самая, помнишь, нам Наталья Николаевна рассказывала?
— Какая?
— Ну, которая сидела, по УДО вышла, семь лет где-то.
— Эта?
— Ну.
— Да ладно, а за что?
— Сбила кого-то насмерть.
Татьяна оглядела Марию с ног до головы. Мария снова наклонилась за тряпкой.
— Не похоже. Тихая какая-то.
— Ага, тихая — самая опасная.
Они засмеялись. Негромко, в ладошку, как смеются девочки на задней парте.
Мария не подняла головы, только пальцы крепче сжали ручку швабры. Костяшки побелели. Она знала: если посмотреть сейчас, посмотреть так, как когда-то умела смотреть на ассистентов перед сложной операцией, девчонки замолчат. Замолчат и больше никогда так не засмеются. Но это было бы еще одной ее жизнью. Та жизнь закончилась семь лет назад.
Она довезла ведро до подсобки, вылила, ополоснула. Из крана текла ржавая вода. Трубам в этом крыле было лет сорок. Она это помнила. Помнила и то, как Петр Архипович, другой, прежний врач, давно умерший, обещал их менять вот-вот, со следующего квартала. Не поменяли. Ничего здесь не поменяли, кроме ее жизни. В подсобке висело зеркало — мутное, кривое. Мария посмотрела на себя мельком. Лицо как лицо, пятьдесят четыре года. Волосы коротко стрижены, под платок удобно. Морщины у глаз, на лбу. Глаза ее собственные — серые, спокойные. Глаза, которые когда-то видели сквозь брюшную стенку. Она отвернулась.
В коридоре навстречу шла Наталья Николаевна, старшая по корпусу. Женщина ее возраста, с которой они когда-то начинали в один год. Наталья шла быстро, в руках держала папку. Поравнявшись, она замедлила шаг, чуть отвела взгляд в сторону окна, будто там что-то особое, и прошла мимо. Не поздоровалась, не кивнула. Мария тоже не кивнула. Так было всегда. Все четыре месяца, что она здесь.
