В детстве я ненавидела утренники, потому что к нам в садик приходил отец.
Он садился на стул возле ёлки, пиликал на своём баяне, а наша воспитательница строго говорила ему: – Валерий Петрович, повыше!
Ребята смотрели на моего отца и давились от смеха. Он был маленький, толстенький, рано начал лысеть, и, хотя никогда не пил, нос у него почему-то всегда был свекольно-красного цвета, как у клоуна.
Дети, когда хотели сказать про кого-то, что он смешной и некрасивый, говорили так: "Он похож на Ксюшкиного папу!". В садике и школе я несла тяжкий крест отцовской несуразности.
Часто сбиваясь, он тоненько, по-женски, ойкал, и на его круглом лице появлялась виноватая улыбка. Я готова была провалиться сквозь землю от стыда и вела себя подчёркнуто холодно, показывая, что этот нелепый человек с красным носом не имеет ко мне никакого отношения.
Я училась в 3-м классе, когда у меня начался отит. От боли я кричала и стучала ладонями по голове. Мама вызвала скорую, и ночью мы поехали в районную больницу. По дороге попали в страшную метель, машина застряла, водитель стал кричать, что мы замёрзнем.
А отец тихо сказал маме: "Нам потребуется всё мужество!" Он открыл дверцу машины и вышел в ревущую ночь. Я плакала, мама целовала меня холодными губами, медсестра обречённо смотрела в непроглядную тьму, а водитель в изнеможении качал головой.
Не знаю, сколько прошло времени, но внезапно ночь озарилась ярким светом фар, и длинная тень какого-то великана легла на моё лицо. Я зажмурилась и сквозь ресницы увидела своего отца. Он дошёл до райцентра, поднял всех на ноги и вернулся с вездеходом.
Потом отец долго болел двусторонним воспалением лёгких. Мои дети недоумевают, почему, наряжая ёлку, я всегда плачу. Из тьмы минувшего ко мне приходит отец, он садится под ёлку и кладёт голову на баян, как будто украдкой хочет увидеть среди наряженной толпы детей свою дочку и весело улыбнуться ей. Я гляжу на его сияющее счастьем лицо и тоже хочу ему улыбнуться, но вместо этого начинаю плакать.
Н. Аксенова
