— Почему твоя мать решает, какой ремонт мы будем делать в нашей квартире?! Ты что, тряпка?! Ты не можешь дать ей отпор?!
— Это что ещё за чёрт?!
Аня стояла посреди комнаты, где ещё утром должны были просто доклеить последнюю стену, и с такой злостью ударила ногой по рулону обоев, что тот покатился по пыльному полу прямо к стремянке. На полу лежали ножи для резки, тряпки, ведро с клеем, а на стене уже красовались жирные, броские цветы на мутно-розовом фоне — именно то, что она меньше всего хотела видеть в своей квартире. Ещё вчера здесь должны были быть спокойные серо-бежевые обои, которые они с Димой выбирали вместе. Вернее, она выбирала, а он кивал и соглашался, что так будет светлее и современнее. Но сейчас на одной из стен пышно цвела чужая, липкая, удушающая «красота», от которой Аню буквально затошнило.
Дима стоял у окна, виновато сутулясь, как школьник, застигнутый на списывании. Он всё время теребил край футболки и косился то на жену, то на дверной проём, где ещё несколько минут назад исчезла Тамара Алексеевна. Свекровь ушла, услышав, что «молодые сами разберутся», но след её присутствия торчал в комнате во всём: в этих обоях, в купленных ею рулонах, в её тяжёлом запахе духов, будто впитавшемся в воздух, и, главное, в очередном унижении, которое Дима допустил просто потому, что опять не смог сказать матери ни одного твёрдого слова.
— Ань, ну не надо так орать, — произнёс он с той жалкой интонацией, от которой её всегда начинало трясти ещё сильнее. — Рабочие же всё слышат.
— Да пусть слышат хоть весь дом! — она резко развернулась к нему. — Меня сейчас интересует только одно: какого чёрта твоя мать влезла в наш ремонт, а ты стоял и кивал, как будто так и надо?
— Она просто хотела как лучше...
— Не смей мне это говорить! Не смей! — Аня шагнула к нему так резко, что Дима невольно отступил на полшага. — Как лучше — для кого? Для себя? Для своего вкуса? Для своей фантазии о том, как я должна жить? Ты вообще в этой квартире живёшь со мной или до сих пор с мамой, только адрес поменял?
Он покраснел, опустил глаза и пробормотал:
— Она приехала, увидела обои и сказала, что они слишком бледные. Сказала, что в квартире будет как в больнице. Потом позвонила своему знакомому продавцу, привезла вот эти и начала говорить рабочим, что так будет веселее. Я не хотел при них с ней ругаться.
— Ах, ты не хотел при них ругаться, — почти задыхаясь от ярости, повторила Аня. — А со мной можно? Со мной можно сделать как угодно, потому что жена у тебя потерпит?
Ей казалось, что в груди не хватает воздуха. Она только что приехала с работы пораньше, предвкушая, что вечером они хотя бы посмотрят, как продвигается ремонт в спальне и детской, обсудят мебель, съездят за новой люстрой. Вместо этого она вошла в квартиру и увидела Тамару Алексеевну, которая стояла посреди комнаты, распоряжалась рабочими и с видом победительницы говорила: «Вот теперь хоть на жильё людей похоже». А Дима стоял рядом, виновато улыбаясь, и только беспомощно пожал плечами, когда Аня спросила, что это значит.
Ремонт вообще дался им тяжело. Квартиру, двушку в панельном доме на юго-западе, им помог купить её отец: дал первый взнос и потом ещё докинул на отделку, когда стало ясно, что голые стены и разваливающийся линолеум не выдержат ещё нескольких лет. Аня это не скрывала и никогда не изображала, будто всё нажили сами. Но и превращать помощь родителей в повод для чужого самоуправства она не собиралась. У неё было простое представление: есть семья, есть их общая жизнь, и решения в ней принимают муж и жена. Всё. Без третьего главнокомандующего, даже если это родная мать мужа.
С Тамарой Алексеевной с самого начала было тяжело. Не так, чтобы открытая война, скорее постоянная мелкая осада. Она никогда не говорила прямо: «Ты мне не нравишься». Она делала тоньше. Могла оглядеть блюдо на столе и произнести с улыбкой: «Ну, Димочка у нас в еде неприхотливый, ему и так сойдёт». Могла зайти к ним без предупреждения и заметить: «Я смотрю, пыль у вас опять по углам. Молодёжь нынче
