«Если что, уйдёшь с тем, с чем пришла», — свекровь напомнила, что мы не расписаны, прямо на кухне, которую оплатила я
Нина Степановна приехала в субботу к одиннадцати, с сумкой на колёсиках и картонной коробкой, перевязанной бельевой верёвкой. В коробке лежали стеклянные шары, которые помнили ещё Серёжину бабушку. Ёлку в этой квартире наряжала только Нина Степановна, так повелось задолго до меня, и я никогда не лезла.
Мне сорок восемь, Серёже пятьдесят три, живём мы вместе шесть лет, в бабушкиной сталинке на Республиканской. И последние года полтора я ловлю себя на том, что называю его маму свекровью. Хотя какая она мне свекровь, если мы не расписаны.
— Мандарины сразу в холодильник, они абхазские, я у вокзала брала, у знакомой, — сказала она с порога. — Серёжа, ёлку с антресолей снял?
— Снял, мам. Даже пыль протёр.
— В прошлом году ты тоже говорил, что чистая, а я потом с веток паутину снимала.
Серёжа подмигнул мне у мамы за спиной. Он всегда так делал, когда она приезжала, как будто мы с ним в одной команде и просто вместе пережидаем.
Чай пили на кухне. Эту кухню я заказывала сама, в цехе на Промышленной, выбирала фасады цвета топлёного молока и полчаса спорила с замерщиком из-за трубы, которая шла ровно там, где должна была стоять посудомойка. Нина Степановна провела пальцем по дверце шкафчика.
— Маркие у вас дверцы. Я бы тёмные взяла.
— Я их протираю.
— Ну-ну, — кивнула Нина Степановна, и я так и не поняла, одобряет она или сомневается.
Она отпила чаю и объявила:
— Ёлку ставим в угол у шкафа. Где при маме стояла.
— Нина Степановна, там же мой стол. У меня до двадцать восьмого ещё двадцать три квартиры на приёмке, я по вечерам акты пишу. Давайте к балконной двери, там просторно и розетка рядом. Гирлянду не придётся через всю комнату тянуть.
— У балконной двери ёлка отродясь не стояла. От двери дует, она осыпаться начнёт.
— Она искусственная.
— Всё равно. Порядок есть порядок. Стол переставите, не барыня.
— Мне свет нужен из-за левого плеча. Я на фотографиях трещину в стяжке от тени не отличу, если лампа не так стоит.
Нина Степановна поставила чашку и посмотрела на меня так, как, наверное, тридцать лет смотрела из вокзальной кассы на пассажиров, которые пытались взять детский билет на взрослого сына.
— Ты, Марина, не забывайся. Квартира Серёжина, ему от бабушки досталась. Вы не расписаны. Если что, уйдёшь с тем, с чем пришла.
Серёжа засмеялся. Громко, добродушно, так смеются, когда ребёнок при гостях сказал за столом что-то не то.
— Мам, ну что ты такое говоришь. — Он повернулся ко мне. — Марин, давай я правда стол в спальню перенесу. Там и розетка есть, и тише. Чего из-за ёлки ругаться.
Я не стала отвечать. Допила чай, сказала, что мне надо заехать на объект, взяла сумку с тепловизором и уехала. Никакого объекта в субботу у меня не было. Я час просидела в машине на парковке у «Ленты», потом зашла внутрь, походила между стеллажами и вышла с пустыми руками.
***
Когда я вернулась, ёлка уже стояла в углу у шкафа. Шары висели по бабушкиному порядку: сверху мелкие, снизу крупные, на макушке стеклянная пика с облезлым серебром. Гирлянду Серёжа включил через удлинитель, и белый провод тянулся через всю комнату к розетке у балкона. Мой стол переехал в спальню и встал боком к шкафу, принтер стоял на полу.
— Красиво же, — сказал Серёжа. — Ну правда, Марин. Мама уехала довольная.
Продолжение
