Кханна с трудом переносит то, что он называет «мещанством» — напускное культурное безразличие, рефлекторную современную привычку считать энтузиазм чем-то постыдным. «Я ненавижу это», — говорит он с неподдельными чувствами. Вам не обязательно быть модным или даже особенно стильным, но вы должны стараться. Он вспоминает, как однажды увидел рикшу в «идеально выглаженной рубашке» и брюках с идеально ровными стрелками и нашел в этом что-то трогательное. Он всегда возвращается к одним и тем же двум словам: «Детали. Усилия».
Поэтому, возможно, неудивительно, что слово «красота» так часто всплывает в наших разговорах, когда мы сидим в его фургоне для грима и макияжа в перерывах между сменой нарядов и настройкой освещения, — и это не мимолетный эстетический комплимент, а нечто более близкое к руководящей философии. На вопрос, считает ли он себя эстетом, он сначала морщится, потому что это слово звучит «немного претенциозно», а затем дает гораздо более широкое определение красоты. «Честно говоря, я считаю, что нет ничего важнее красоты», — говорит он. «И когда я говорю о красоте, я имею в виду такие вещи, как доброта и честность». По его словам, люди, к которым он тянется, как правило, связаны с красотой — архитекторы, фотографы, художники, представители творческих профессий. Это его темперамент: тяга к форме, идеям, атмосфере и ощущению того, что жизнь была по-настоящему осмысленной.
Мода, естественно, подпадает под ту же юрисдикцию. В его гардеробе явно не прослеживается интерес к безумной смене сезонных новинок. «Мой естественный стиль очень прост. Я не люблю цвета, поэтому в моем гардеробе преобладают черный, белый, темно-синий и серый. Классический. Когда я что-то нахожу, то, как правило, покупаю несколько таких вещей, и один отличный дорожный костюм превращается в два или три». Он не стремится меняться с каждым сезоном; его одежда не должна намекать на трансформацию, она должна безошибочно ассоциироваться с ним.
Во всем этом есть своя дисциплина. «Мне нравится, когда есть какие-то ограничения», — признается Кханна. Ему нравится формальность и рамки, которые она создает. «В какой-то степени я следую правилам». Но его завораживает тот момент, когда условность становится чем-то, что стоит намеренно разрушить. «В какой-то момент нужно усвоить правила, чтобы потом их нарушить, — объясняет он. — Великие художники, дизайнеры, архитекторы — даже шеф-повара — нарушают условности именно потому, что хорошо знают правила и могут делать это намеренно».
Эта мысль говорит о нем больше, чем он, возможно, сам осознает. Для Кханны дисциплина — это свобода действий. Он воспринимает правила не как жесткие ограничения или унылую полосу препятствий, которую нужно преодолевать, а как нечто, внутри чего он может двигаться инстинктивно. Это также помогает понять, как он справлялся с жизнью, прожитой между мирами: рос сыном суперзвезды Винода Кханны и матери, которая держалась в тени; работал в индустрии моды, на телевидении, в Болливуде и Голливуде; жил между культурами, от своих пенджабско-парсийских корней до влияний, которые он впитал во время путешествий. Он никогда особо не стремился угождать системе, но знает, как действовать в ее рамках, выбирая, что принять, а от чего отказаться.
Его ритуалы отличаются той же точностью и характерным отсутствием церемониальности. Каждое утро, где бы он ни проснулся — дома, в отеле или даже после того, как поспал днем, — он застилает постель. «Я не могу начать свой день, если не застелю постель сам». Необязательно приводить ее в идеальный порядок, он просто «наводит порядок». То же самое происходит на кухне. «Я не могу лечь спать в грязной кухне. С персоналом или без, в конце дня она должна быть полностью убрана».
Это слово, что характерно, позаимствовано из киносъемочного процесса. После дубля режиссер кричит «стоп»; перед следующим дублем все возвращается на исходные позиции. «Они говорят reset, — объясняет Кханна. — То есть все возвращается на исходные позиции». Своим маленьким поэтическим жестом он
