Работать с Мэрилин Монро было так, словно ты имеешь дело с живым хамелеоном. Она была невероятно двойственной — могла быть одновременно и яркой, и уязвимой, и лицемерной, и искренней. Всё зависело от обстановки, времени, людей вокруг и, конечно, от её настроения. Иногда мне казалось, что она примеряет на себя разные маски, меняя их так же легко, как мы меняли оттенки её волос. Такие метаморфозы она называла "превращение в неё", часто говоря о себе в третьем лице.
Её платиновые волосы требовали постоянного ухода, и окрашивание корней было практически еженедельным ритуалом, который мы повторяли снова и снова. В тот день Мэрилин была опечалена. Она сидела в кресле, словно погружённая в свои мысли, и я чувствовал, что она сильно переживает о чём-то. В какой-то момент она заговорила о том, как она может "меняться" в зависимости от того, кто рядом — с одними людьми она была яркой и уверенной, с другими — замкнутой и осторожной. «Я словно хамелеон, Кеннет», — сказала она тихо. И я понимал, это были не просто слова. Её волосы, весь её образ — всё это было частью её игры с миром, попыткой найти себя среди множества лиц.
После окрашивания я сделал ей лёгкую стрижку, чтобы освежить образ. Она посмотрелась в зеркало и улыбнулась — эта улыбка была одновременно и настоящей, и фальшивой, и немного загадочной. Она снова "стала Мэрилин Монро". Работа с ней была для меня и вызовом и подарком одновременно. И даже спустя годы я всё ещё вспоминаю те моменты, когда мог прикоснуться к её настоящему «я», скрытому глубоко в душе.
Кеннет Баттель
Мэрилин Монро
