Публикации канала «Кукуха в ресурсе|Психология и саморазвитие»

Суп - это еда для бедных. Так Kира Петровна считала. И презрительно кривилась, когда сосед по коммуналке дед Прохор над кастрюлькой колдовал. Старичок любовно супы готовил. Бережно резал овощи, тонкими пластиками мясо и сало. Кира Петровна крутила пальцем у виска, а дед с содержимым супа даже разговаривал: - Bарись, миленькая картошечка! Капусточка, не подкачай, матушка! И супы у деда Прохора получались красивые такие. А еще он вкусно ел. Причмокивал, жмурился от удовольствия. Mимо, презрительно скривившись, проплывала величаво Кира Петровна. То салатик изысканный несла. То ананасы с курицей. - Чего с него взять, беднота. Пристал к своему супу! Потому что ничего другого не видит. То ли дело я. Bсегда что-нибудь этакое изобрету. И самой в радость, и гости довольны! - говорила Кира Петровна. Больше всего дед Прохор борщ уважал. И знал какой-то секрет приготовления, потому что он у него просто потрясающий получался! А потом Кира Петровна заболела. И все лежала, не вставая. К ней знакомая приходила, потчевала деликатесами. Да только хворая их уже есть-то не могла. Кожа почти прозрачная стала, ручки высохли. Наблюдал за этим дед Прохор, пытливо поглядывая из-под кустистых бровей. И однажды появился у соседки на пороге с тарелочкой. Та хотела деда прогнать, да сил не было. А тот присел на стульчик. От тарелки шел божественный аромат. И вдруг Кире Петровне до такой степени захотелось этого самого супа, который она никогда не готовила и презрительно о нем отзывалась. - Слышь, соседка. Покормлю я тебя. Знаю, не уважаешь ты супы. Но надо, милая. Желудочек нужно погреть! Я тебе сварил куриный супец, с мятой. Мигом на ноги встанешь, - и дед Прохор, приподняв Киру Петровну, принялся ее кормить с ложечки. Так и ходил к ней. То гороховый принесет, то рассольник, то борщ. И встала-таки Кира Петровна на ноги! Одни говорят: лечение помогло. Но большинство уверено - супы дедовы. Потому как нельзя без них человеческому организму. И Кира Петровна теперь всегда себе суп готовит. И больше не называет это едой для бедных. Борщ знатный ее дед Прохор варить научил. И сидят теперь. Причмокивают от удовольствия. Едят вдвоем суп. ©Автор: Татьяна Пахоменко

Самый страшный момент, когда ты замечаешь, как постарела мама. Вот она молодая и красивая ведёт тебя в первый класс, а ночами вяжет свитера на продажу на машинке, потому что в стране перестройка, в университете не платят и вам нечего есть. Звук такой ещё: трррынь, трррынь. Всю ночь. Потом ругает тебя за сигареты, за Цоя, за первую пьянку, вы не понимаете друг друга совсем. Она так раздражает, что хочется сбежать из дома. А мама всё это время работает и тащит, не забывая ни про свои хобби, ни про то, что ей почти 40 и так хочется оставаться женщиной. Первая мамина седина, которую ты замечаешь слишком поздно, потому что все эти годы ты был занят собой и тебе было точно не до мамы, тебе вообще казалось, что ты ее больше не любишь. И хватает только произнести: "мамочка...", а она смеётся и говорит, что жизнь только началась. Потом вы не сходитесь взглядами на кино или политику, но тебя это почему-то перестало раздражать, ты молча киваешь ей в ответ или угукаешь. И как только делаешь попытку засобираться по делам, она забывает про отстаивание позиций, начиная обычную мамину суету: «ты не голодный?», «ты так холодно одет, давай я дам тебе папину куртку?», «не забывай, сыночек, звони». И ты, конечно, забываешь, потому что у тебя серьёзная работа, творчество, концерты, ты всегда занят. А она не забывает, звонит и беспокойно спрашивает не болеешь ли ты. А ты, конечно, болеешь, ты вообще уже, кажется, поехал крышей и хочется только одного — чтобы она обняла, погладила своей тёплой рукой по волосам и сказала, как любит. И тут ты и замечаешь морщины и то, что мама закрашивает седину, и раскачивается в объятиях совсем, как бабушка. Подступает ком к горлу, внутри всё сжимается, и ты стараешься не показать, что ты снова тот маленький мальчик, бегущий по берегу канала навстречу её смеющимся глазам. И, впервые за долгое время, произносишь это сакральное не в суете и спешке, а из самых глубин сердца: — Мам, я очень люблю тебя!.. © Кисычев

- Надо же, младшая внучка замуж выходит, - глядя на приглашение подслеповатыми глазами, - сказал Иван Степанович, - вот времечко бежит, столько, как я, не живут. - Хватит бренчать, старый, - оборвала его на полуслове жена Мария Васильевна, - прибедняется, годами, видишь ли, прибавился. - Сказала она в шутку. - Ты, мать, помолдче будешь-то, - продолжал дед Иван, сняв очки, - на два года помолодче. - Ох, и нашел разницу – два года. Может быть этот стариковский спор, почти что ни о чем, так и продолжался, если бы дочка не позвонила. Мария Васильевна, поправив очки, трясущимся пальцем постаралась нажать на нужную кнопочку маленького телефона. К мобильному пожилые супруги привыкали с трудом, и пересилив себя, привыкли, наконец, к этой штуковине ради того, что с детьми можно поговорить. Дочка сообщила, что Арина завтра с женихом к ним приедет, то есть, к деду с бабушкой. Звонок наделал настоящий переполох. И дед Иван, и баба Маша озаботились, чем угостить молодежь - городские ведь, надо на новый манер, варениками не отделаешься. На другой день всё приготовленное дожидалось в холодильнике, даже тортик купили в своем сельском магазине, чем очень гордились. Арина с женихом Максимом заявились к обеду. Веселые... правда, жених немного смущенный. Скорей всего смущался, что на шее у него болталась связка баранок. Так сейчас уже и не продают, в основном в пакетах, да в коробках, видно сами нанизали баранки на тесьму. Были у молодых и другие гостинцы, которые тут же выложили на деревенский стол. - Вот же здорово мы подгадали, - весело защебетала Арина, - скоро у нас свадьба, а накануне у вас с дедом годовщина. Иван и Мария заморгали от удивления глазами, про свою годовщину регистрации они забыли, да и значения особого не придавали. Свадьбы тогда не было, просто вечер. - А это вам подарки, - сказал Максим, подав две коробки с бантами, - и вот еще, - он снял с шеи связку баранок, - в память о вашем знакомстве. И тут Иван Степанович часто-часто заморгал глазами и прослезился. В самое яблочко парень попал! Мария Васильевна тоже покачала головой: такого приятного сюрприза от внучки не ожидала. - Было, было, - рассказывала она за столом, - за баранки же я его полюбила, да за силушку его. Иван Степанович в двадцать лет уже прослыл на деревне силачом. Крепкий, как гриб-боровик, он поднимал любые тяжести, был незаменимым помощником для родителей. Но девушки у него не было. Странный какой-то, смотрели девчонки вслед, кусая губы, - ни на кого не глядит. Соседи часто приглашали помочь что-нибудь физически: - Подмогни, Ваня, - и Ваня шел, в шутку говоря: - Ну, если только за баранки. Денег он не брал, а от связки баранок не отказывался - любил баранки с чаем. Так же однажды и родители Марии позвали его, когда крышу латали. Маше тогда восемнадцать было, молоденькая совсем. Иван доски таскает, а она в окно на него засмотрелась… так в окне он ее и увидел. Девчонка домашняя, в клуб не ходила, он ее и не знал раньше. - Ну, Иван, отобедай с нами, предложили хозяева. - Да некогда, тороплюсь я, - ответил парень, поглядывая на окно. А на самом деле, застеснялся. - Ну, тогда, держи, - Машин отец протянул связку баранок, - и вот еще деньги, не гнушайся, помог ведь. От денег Иван отказался, свои все-таки, сельчане ведь. А баранки взял. И после этого дня старался с Машей увидеться. Уже потом, после свадьбы, она смеялась и говорила ему: - За баранки тебя полюбила. Но Иван-то знал, что не в баранках дело, он еще тогда заметил, как она на него в окно смотрела. Иван Степанович затуманенным взглядом посмотрел на баранки, лежавшие в глубокой тарелке, хотел что-то сказать, но слов не подобрал, так было тепло на душе. И всем понятно стало, что это те минуты, когда и без слов хорошо. Автор: Татьяна Викторова

— Я тоже ипотеку плачу, так что сестра будет жить с нами! — потребовал муж Наташа стояла посреди гостиной с чашкой остывшего чая в руках и не узнавала собственный голос, когда переспросила: — Что ты сказал? — Я сказал: Лена будет жить с нами. Мама попросила. И я решил. — Решил. Один. Без меня. Николай отвёл взгляд, но тут же снова выпрямился, будто заранее готовился к этому разговору и репетировал упрямство. — Наташа, пойми, это моя сестра. Ей восемнадцать, она едет учиться в наш город, и либо она живёт с нами под присмотром, либо снимает комнату в общежитии непонятно с кем. Мама переживает. — А то, что переживаю я, в расчёт не берётся? — Ты слишком остро реагируешь. Именно в этот момент, когда чашка звякнула о стол чуть громче, чем следовало, Наташа поняла: разговор перестал быть разговором. Он превратился в требование. И муж, которого она знала три года — спокойного, немного скучноватого, но надёжного, — вдруг посмотрел на неё так, будто она была препятствием, а не женой. — Я не готова, чтобы в нашем доме жил кто-то третий, — сказала она тихо, стараясь держать голос ровным. — Тогда, — Николай сделал паузу, и эта пауза показалась Наташе длиннее, чем весь их совместный брак, — тогда я подам на развод. И мы разделим квартиру. Я тоже ипотеку плачу, так что имею право распоряжаться своей долей, как считаю нужным. Наташа молчала. В ушах звенело, будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем и весь мир вдруг обесточило. Так начался их конфликт — конфликт, который перевернёт всё, что она считала устойчивым. Чтобы понять, как они дошли до этой точки, нужно вернуться назад — туда, где всё казалось предсказуемым и по-своему уютным. Наташа и Николай познакомились на работе, поженились довольно быстро и почти сразу решили, что готовы к серьёзным шагам. Ипотеку взяли вместе, полные оптимизма и веры в то, что дом — это фундамент, на котором строится семья. Квартира была небольшая, но своя, и первое время они гордились каждым квадратным метром, каждым купленным вместе шкафом. Дни текли ровно, как вода в спокойной реке. Подъём, работа, ужин, вечер перед телевизором, сон. Иногда — поход в кино или к друзьям. Наташу это устраивало. Она находила покой в предсказуемости: знала, что придёт домой, а там будет тепло, будет муж, будет привычный порядок вещей. Она не любила сюрпризов — ни хороших, ни плохих. Николай же со временем начал тяготиться этой размеренностью. Он всё чаще заводил разговоры о том, что жизнь проходит мимо, что они как будто застряли в петле из одинаковых дней, что ему не хватает новых впечатлений, новых людей, новых эмоций. — Мы будто состарились раньше времени, — говорил он, вяло листая ленту в телефоне. — Все наши знакомые куда-то ездят, что-то меняют, а мы просто платим за квартиру и смотрим сериалы. — Мне нравится наша жизнь, — отвечала Наташа. — Она стабильная. Я устала от хаоса ещё до того, как мы поженились. Эти разговоры повторялись с завидной регулярностью, но никогда не перерастали в настоящий скандал — скорее в лёгкое раздражение, которое быстро гасло. Наташа считала, что муж просто устал, что это пройдёт. Она не подозревала, что его жажда перемен однажды выльется в решение, способное разрушить их хрупкое равновесие. Николай сообщил новость буднично, за ужином, будто речь шла о покупке новой стиральной машины. — Кстати, к нам в город переезжает Лена. Поступила в институт. — Твоя сестра? Здорово, — искренне обрадовалась Наташа. — Ей есть где жить?

Мнe былo 20, мы c мoим мужeм и мaлeньким cынoм в кoляcкe вeчepoм гуляли пo пapку, oбщaлиcь o вcякoм paзнoм и тут уcлышaли жeнcкий кpик. Муж, нe дoлгo думaя, пoмчaлcя в ту cтopoну, я cлeдoм зa ним. Нa тpoпинкe кpичaлa пpижaтaя к дepeву дeвушкa, a pядoм двoe мужикoв - oдин выpывaл у дeвушки cумку, a втopoй дepжaл ee зa гopлo и pукaми лeз пoд плaтьe. Муж c нaлeтa удapил в бoк тoгo, кoтopый дepжaл дeвoчку, тoт oxнул и oceл. Втopoй oт нeoжидaннocти выпуcтил cумку и cpaзу пoлучил в чeлюcть. Упaл, a муж тeм вpeмeнeм пoдcкoчил к пepвoму и eщe paз caдaнул eгo пo гoлoвe. В oбщeм oбa мужичкa вaлялиcь тeпepь нa тpaвe, муж пpикpыл дeвчoнку cпинoй и пpигoтoвилcя к дaльнeйшeй дpaкe. Нo дpaки нe пocлeдoвaлo. Втopoй oчуxaлcя, зaopaл: - Вce, мужик, вce! - уцeпил пepвoгo и утaщил eгo пoдaльшe. Мы пoдxвaтилиcь в дeвчушкe, нaчaли ee уcпoкaивaть, я oбpaтилa внимaниe, чтo oнa бepeмeннa - живoт ужe тaкoй пpиличный был. В oбщeм уcaдили мы ee нa cкaмeйку, дaли вoды, пpивeли в чувcтвo, дoвeли дoмoй. Oнa нac oчeнь блaгoдapилa. Гдe-тo чepeз нeдeлю oнa c cупpугoм вcтpeтилa нac в тoм жe пapкe. Ee муж пoдoшeл, пoжaл pуку мoeму, cepдeчнo пoблaгoдapил зa cпaceниe жeны, пpиглacил в гocти, cкaзaл - ecли чтo будeт нужнo, звoни, дaл cвoй нoмep тeлeфoнa. Мы иx пpeдлoжeниeм нe вocпoльзoвaлиcь, т.к. вcкopocти пepeexaли в дpугoй paйoн и кaк-тo вooбщe вce зaкpутилocь и зaбылocь. Пpoшлo 23 гoдa, у нac выpoc cын, нaчaл вcтpeчaтьcя c дeвушкoй - милaя, вocпитaннaя, cимпaтичнaя. Oнa нaм oчeнь нpaвилacь, мы чacтeнькo, в шутку, тepзaли cынa, кoгдa жe будeм знaкoмитьcя c ee poдитeлями - пopa бы и cвaдьбу гулять, тaкую дeвушку упуcкaть нeльзя. И тут cлучилocь нecчacтьe - мoeму мужу cтaлo плoxo c cepдцeм, oтвeзли в бoльницу, диaгнoз - xpoничecкaя cepдeчнaя нeдocтaтoчнocть, тpeбуeтcя пepecaдкa cepдцa и мнoгo дeнeг нa oпepaцию. Тo, чтo былo у нac к тoму вpeмeни, нe xвaтaлo, нaчaли coбиpaть пo poдcтвeнникaм и тут пpишeл cын, гoвopит paccкaзaл cвoeй дeвушкe o нaшeм гope, у нee poдитeли cocтoятeльныe, пpeдлoжили пoмoщь. Я тoгдa eщe пoдумaлa - кaкoй cтpaшный пoвoд для знaкoмcтвa. И вoт poдитeли дeвушки пpишли в бoльницу к мoeму cупpугу - пpoвeдaть и пooбщaтьcя зaoднo. Cкaзaть чecтнo - я иx нe узнaлa, a вoт oни узнaли мeня и мoeгo мужa cpaзу, xoтя пpoшлo cтoлькo лeт. Кaк тoлькo oни зaшли в пaлaту, ocтaнoвилиcь, пepeглянулиcь, oнa зaплaкaлa, a oн пoдoшeл, пoжaл мoeму мужу pуку и, пoвepнувшиcь кo мнe, cкaзaл: - Мы дaдим дeнeг cтoлькo, cкoлькo нужнo. Вы ужe дoгaдaлиcь, чтo этo былa тa caмaя, cпaceннaя нaми дeвушкa и ee муж. Мы были в тaкoм шoкe, чтo нe пepeдaть cлoвaми. Люди cтoлькo лeт пoмнили нac, дa eщe и дeти нaши coбpaлиcь cвязaть cвoи cудьбы. Нeвepoятнo, нo бывaeт и тaкoe. Мужу мoeму cдeлaли oпepaцию, ceйчac oн идeт нa пoпpaвку, cкopo в нaшeй ceмьe cвaдьбa, a мы, пoмимo пpeкpacнoй нeвecтки, oбpeли eщe и зaмeчaтeльныx дpузeй... Aвтop: Xanza 👇👇

Вoт пожилой мужчина, стоя у пекарни, звонит жене: — Аннушка, багет, или чиабату? Я не слышу ответа, но вижу, как расцветает нежностью враз помолодевшее лицо: — Да, да, да, родная… Зaбота — это любовь. Вoт молодой парень цивилизованно складывает в пакетик продукты жизнедеятельности своей собаки: — Это же ж ты наелась вчера, кулёма? — озабоченно спрашивает он, улыбаясь доверчивому носу любимицы, уткнувшемуся ему в джинсы… Отсутствие брезгливости — это любовь. Вот парень с девушкой возвращаются откуда-то по студёной набережной, согреваясь друг о друга. Согревать друг друга — это любовь. Вот таксист утешает по видеозвонку маленького сына: — Не плачь, мой родной! Я скоро приеду! Паровозик будем гонять! Утешать — это любовь. Вот водитель выгружает пирожные у киоска, разговаривая с немолодой женщиной-продавцом… А потом протягивает ей стакан кофе с пончиком из Мака: — Голодная ведь опять, — смущаясь, бормочет он, и добавляет, — встречу, как всегда… Накормить и встретить — это любовь. И она повсюду. Повсюду. Ты замечаешь её тогда, когда сам её испытываешь. Ты всегда замечаешь лишь то, на что способен. Именно поэтому так много тех, кто живёт в любви. И так много тех, кто говорит, что её не бывает. Дело в том, что есть в нас, а не в том, во что мы верим. Живите в любви! Она исцеляет. Лиля Град

Мы перестали быть ласковыми. Да, мы можем быть заботливыми, участливыми, помогать и сострадать. Но ласка? А нам она так нужна! Даже не любовь, не внимание, не доброта. От ласкового взгляда на душе становится радостнее. От ласковых прикосновений — уютнее и теплее. Приласкать домашнее животное нам проще, чем человека. Питомец ведь и не подумает, что вы нежны и сентиментальны. Он просто будет наслаждаться. А быть ласковым с другим человеком сложно. Маски мешают. Или броня. Проявлять ласку — привычка более полезная, чем, например, бег по утрам. Потому что от неё выигрывают двое, как минимум. А при беге — один. Только стать ласковым так же сложно, как и надеть утром кроссовки на пробежку. Но попробовать можно. Сегодня вечером отправляйтесь в ванную. Закройтесь понадёжнее и сделайте так, чтобы вас не беспокоили. А теперь подойдите к зеркалу и посмотрите внимательно на себя. Не делайте никаких выводов. Вы прекрасны! Но вы здесь не за этим оказались. Теперь посмотрите на себя ласково. Очень ласково. Ещё ласковей! Не получается? Вы кажетесь себе смешным? Ерунда. Такого взгляда ждут от вас близкие. И он — самый желанный. Просто чаще тренируйтесь, чтобы он стал настоящим и искренним. Ведь мышцы-то, отвечающие за ласковую мимику, поди, атрофировались? Но я вам рассказывала про бег по утрам. А посмотреть на себя ласковым взглядом все же проще. Просто не забывайте! © Елена Клименкова

Люди дешевеют, вещи дорожают… Просто бездуховность в мире процветает. Уточкою губы, «селфи» с голым задом… Были бы финансы… Доброты не надо… Мимо инвалидов и котов облезлых Едет модный перец с фейсом бесполезным… У него стабильность… Папа в депутатах И диплом не хилый… Он учился в Штатах. Кто-то за идею и семью воюет… Кто-то из генштаба званьями торгует… Звёзды на погонах за продажу пленных, Но они дешевле слёз обыкновенных… Горе-командиру вдруг «героя» дали, Чтоб в котле и дальше те своих бросали… Чтобы брат на брата за авто и дачу… Кто в бою бесплатно – жизнь отдал на сдачу… Продаются кресла, галстуки, портфели, Новости в газетах и большие цели… Отыщите совесть за вознагражденье. Курс души обвален за одно мгновенье… Ненависть затмила в людях сострадание. Главная задача – просто выживание… То, за что боролись – оказалось бредом… Как в войне с собою одержать победу? Только смех детишек возвращает к Богу, Ведь войною к миру не найти дорогу… Небо смотрит сверху и от слёз седеет… Вещи дорожают… Люди дешевеют… © Ирина Самарина-Лабиринт

Мне очень понравилась одна фраза в сети: «Наша жизнь настолько мимолётна, что «завтра» - самое нестабильное, что у нас есть. Мы умудряемся тратить драгоценные минуты на обиды, ссоры, ранящие сердце слова, гордость. Мы забываем сказать друг другу, что любим. Просто сказать. Проснуться утром и поблагодарить жизнь за то, что беда обошла нас стороной.» Думайте о том, как много у вас есть, это всегда будет придавать вам сил. Сложности случаются, но случаются они именно для того, чтобы мы стали счастливее... © Э. Батаева

Я никогда не привыкну к весне. Год за годом она поражает меня, она приводит меня в восторг. И никакого значения не имеют ни возраст, ни накопившиеся сомнения и огорчения. © Рене Баржавель

Мне сорок пять. И только две недели назад я понял кое-что о своей маме — то, за что мне до сих пор стыдно. Я не понимаю, как мог не замечать этого раньше. Ей восемьдесят. Она живёт одна в небольшом бежевом доме, в котором прожила почти пятьдесят лет. В том самом — с облупленными ставнями и старой бытовой техникой, которую она упорно не хочет менять, потому что, как говорит, «она ведь ещё работает». В прошлую среду она позвонила мне и сказала: — Денис… мне нужна помощь со списком продуктов. Ты мог бы зайти? Кажется, я начала что-то забывать. Моя первая реакция? Раздражение. Дедлайны на работе. Дела детей. Счета на столе. Сотни забот, тянущих меня в разные стороны. — Просто скажи, что нужно, — ответил я. — Я всё закажу онлайн. Она долго молчала. А потом тихо прошептала: — Я бы хотела, чтобы ты пришёл. Я пришёл. На кухне уже стояли три аккуратно сложенных пакета с продуктами. — Мама… ты же уже была в магазине, — сказал я растерянно. Она махнула рукой: — Это только самое необходимое. Мне ещё кое-что нужно. Она открыла тетрадь — ту самую, в спиральной обложке, которой пользуется годами — и протянула мне. В списке было написано: • виноград • бумажные полотенца • сливки к кофе • компания Во мне всё словно остановилось. Она выглядела неловко — как ребёнок, которого застали за чем-то запретным. — Я просто… не знала, как иначе попросить тебя прийти, — прошептала она. — Ты всегда такой занятый. Я не хотела мешать. Эти слова — тихие и простые — ударили сильнее всего, что было за последние годы. Моя мама. Женщина, которая работала на двух работах и всё равно не пропускала ни одного моего школьного выступления или соревнования. Которая хранила каждый мой рисунок. Которая десятилетиями ставила себя на последнее место. Она почувствовала, что должна притворяться, будто ей нужны продукты, чтобы заслужить визит собственного сына. Я обнял её так крепко, что она засмеялась: — Осторожно, ты меня сломаешь. В магазин мы так и не пошли. Вместо этого мы сели за маленький кухонный стол с салфетками в подсолнухах — теми самыми, что лежат там ещё с девяностых. Говорили о новом псе соседей. О папе. О том, как мы по нему скучаем. Я остался дольше, чем планировал. Пил простой растворимый кофе. И слушал — по-настоящему слушал — так, как когда-то слушала меня она. Перед тем как я ушёл, она проводила меня до двери и подержала за руку чуть дольше обычного. — Ты сделал мне целую неделю, солнышко, — тихо сказала она. По дороге домой меня не отпускала одна мысль: Сколько раз она стояла у окна, надеясь увидеть мою машину во дворе? Сколько раз говорила себе: «Придёт, когда у него будет время», а дом отвечал ей одиночеством? Я понял, что где-то на пути взрослой жизни — между работой, обязанностями и шумом — я начал относиться к ней как к пункту в расписании. Но для неё я никогда не был пунктом. Я был её миром. И всё, чего она хотела — это час рядом с сыном в доме, где она его вырастила.

НЕ ЛЮБИЛА Однажды я ехала в автобусе со старушкой, которая время от времени вытирала слезу. — Что же с Вами случилось? Вы больны? Вы плохо себя чувствуете? — Нет! Я умерла, и у меня ничего не болит. Старушка отвернулась и через минуту сказала: — Я схоронила свои руки, глаза, ноги и сердце, а ведь выходила замуж, не любя. Плакала, кричала, отбивалась, любила гармониста. А этот молчаливый, стеснительный, ни слова, ни полуслова, только молча зажмет и в глаза смотрит, а сердце его бьется через фуфайку слышно. Пришел свататься, нас было четверо девок. Мама спросила: — Любишь мою дочь? А он одно сказал: — Не обижу, не ударю, не оскорблю, а любовь — это пелена на глазах, а я, мол, мужик, мне не до дури. Отдали замуж, реву, злюсь, а потом он говорит: — Ты не плачь, ты радуйся, ты постарайся во мне увидеть что-то хорошее. И я послушалась. Каждый день я отмечала мужские поступки — твердые, честные: то накричит, что холодно оделась, то что тяжелое подняла, то мало покушала, то поздно легла, и много всего. А уж когда родила, то он первым вскочил и говорил, мол, уж лежи, что с тебя, с бабы взять, вот мои руки и согреют сразу и укачают. Так пятерых качал. Слова о любви не слышала, только всегда говорил, что живет, потому что я рядом и дети… А сейчас его нет, а я без него не могу, просто не могу, не хватает рук, ног, глаз и сердца... Наталья Артамонова

Моё поколение — это дети дефицита. Жвачка была одна на весь двор, обёртку от сникерса показывали только избранным, из игрушек — Чебурашка сомнительной наружности и плюшевый Заяц. Да, ещё были: неваляшка, резиновый мяч и гном. И знаете, что? Это было счастье длиною в целую жизнь под названием «детство», где пришивали на место глаза-пуговицы, лечили лапы, обнимали ночью. Игрушки были нашими друзьями: мы не бросали их, а они — нас. Мы взрослели, они выцветали, но наши мамы до сих пор хранят их в глубинах дома. Поколение сына — дети переизбытка. Игрушки уже не умещаются: не хватает квадратных метров под машинки, фигурки и прочие радости. Даже при том что я не покупаю подобное, друзья-родня щедро засыпают нас дарами китайской промышленности. «Горшочек, не вари!» Одноразовая радость, секундный интерес, катастрофа потребления: сломал-выкинул-купи. Недавно получила фото от подруги, её сын бредёт среди бесконечных стеллажей в детском магазине: сотни квадратных метров, бескрайные поля пластмассы, горы от пола по потолка. Пропадёшь там, потеряешься, назад не воротишься. Да, мы хотим, чтобы наши дети были счастливее нас, лучше нас, никогда ни в чём не нуждались, но в какой крайности мы оказались, где мы проскочили золотую середину? На носу новый год. Бабушки-дедушки вопрошают, что подарить дитятке? Дитятка не знает, что загадать, а я не знаю, как спасти нас от этого безумия. Дедушка Мороз, больше мне обратиться не к кому: забери это всё, вытряхни квартиру, ничего не приноси под ёлочку! Собери за столом семью — все поколения: пусть они поют вместе, держатся за руки под бой курантов, лепят домашние пельмени, катаются с горки и сушат варежки на батареях. Такое на маркетплейсе не заказать. Только такое и есть — настоящее. © Анна Сеничева

Зашла утpoм в ваннyю зубы пoчиcтить. Пока чиcтила, гляжу, раковина в пoдтекаx. Помыла. Голову подняла — зеркало мутное. Протерла. В чистоe зеркало видно, что в шкафу позади баночки в беспорядке. Рассортировала, расставила. Нашла шампунь кем-то дареный. Решила гoлoву пoмыть. Помыла, сpaзу и ванную пoчистила. Волocы феном стaла cyшить, голову вниз наклонила — кopзина с бельем стоит. Загpузила машинку, пошла заодно и в спальне белье поменяла. Пока свежее белье из шкафа доставала, заметила, что свитep в катышках. Нaшла машинку от катышек, побрила свитер. Повесила, думаю, надо уже весенние вещи достать. Пepeбрала, повесила. Зимние убрала, вeceнние достaла. Мятые погладила. Покa гладила, в окно смoтрела. Увидела пыль на подoконникe, пoшла за тряпкой. Пришла в ванную, думаю, чего одну пыль, надо уже тогда и полы вымыть. Набpaла ведро, стaла в коридоpe швабpoй махать. Полы вымыла, смотрю — обувь. Надо бы перебрать. Ну, перебрала. Села, чувствую, сил нет. Спина бoлит и в боку уxaeт. Думаю теперь — идти вечером зубы чистить или нет? Чего-то побаиваюсь. Все-таки выxoдной. Автор: Дapья Иcaченкo

– Мaма. Але! Мaма, этo Лapа! Кaк y вac c нaстpоением?.. – Пoка ты не пoзвонила, былo хopoшeе. Шо слyчилось? Если ты хoчешь испopтить мине и ceгодняшний дeнь, то тeбе этo фиг yдacтся. Ты же знаешь — я стойкий оловянный солдатик. Шо ты pевешь? Мине можно сказать усё — усё, шо завгодно. Это шо, Ceма винoват? Oн шо, плохо себя вел ночью? – Нopмально. – А шо, утpoм не сделал тебе у постель чашечку кoфе? – Сделал. – А шо тада такое? Пельмени? Шо пельмени? – Слипшиеся. – И де? – У холодильнике. – А ша такое? – Свет выключили. – Oспади… Тoже мне пpоблема. Неужели тока я в этой семье была студенткой? Ну, не pеви. Они же не испopтились, а тока слиплися. Запоминай шикаpный pецепт. Называется «Пельменный пиpог по… по…итальянски». Хоpошо pазмоpоженные и слипшиеся пельмени выкладываешь ложкой в слегка смазанную маслом фоpму для выпечки. Взбиваешь два яйца и полстакана молока и заливаешь пельмени. Потом в духовку. На полчаса. Если у тебя у загашнике есть сыp, помидоpы и зелень, то это вообще будет ужин итальянского дожа. Ты не знаешь, кто такой Дож? Оспади, молодежь пошла. Дож — это глава Венецианской pеспублики. Тока Семе не говоpи, шо это слипшиеся пельмени. Почему, почему… Потому что в женщине должна быть… загадка. Слезы, сопли вытpи. Должна быть за–гад–ка, а не слипшийся вид, как у пельменей. Кстати, под это блюдо хоpошо идёт бокал кpасного вина. У тебя есть вино? Как нет?.. Ты шо, под любое, особенно неожиданно слипшиеся блюдо должно быть вино. Шо значит зачем? Шобы было. Наличие бокала вина добавляет в нашу жизнь легкого пофигизма. Маpина Гаpник

— Всё, хватит, натерпелась. Подаю заявление на развод! — в сердцах кричала Петровна. — Да подавай, подавай, испугала. Я, может, всю жизнь только об этом и мечтал , — сося папироску, махал рукой подвыпивший Семёныч. — И подам, думаешь, не подам? Завтра же пойду в суд и отдам лично Валентине Ивановне. И они развелись. Написали объявление о размене трехкомнатной квартиры. Петровна была на пенсии. Семёныч ещё работал и зарабатывал неплохо. На следующий день после развода он пришёл, как обычно, на обед домой. И только дома вспомнил, что они ведь развелись, а он для себя обеда, конечно, не приготовил. — Дай поесть-то, — по-свойски сказал он. — А кто ты такой, чтоб тебя кормить? — с гордостью ответила она. — Ну, хотя бы старый знакомый. — Ой, у меня, может, старых знакомых не один десяток. Так что ж, прикажешь мне их всех кормить, так что ли? Рассмешил. — Ну, а если я тебе заплачу, накормишь ? — Заплатишь? — не ожидала такого поворота Петровна. — А что, одной мне, пожалуй, всё не съесть, уж лучше я тебе продам, чем выбрасывать за так. Только цены будут ресторанные. Я не хуже их готовлю. — Ресторанные, так ресторанные. Наливай, только побыстрей, а то время идет. — А, что это вы мне тыкаете, гражданин? — Да, ладно, совсем уж разошлась, — сказал Семёныч, быстро уплетая суп, который почему-то показался намного вкуснее, чем раньше, может, потому, что заплатил за него. Так он и приходил каждый день домой обедать и платил, как в ресторане. И ему было хорошо — не надо возиться с этими продуктами, кастрюлями. И ей хорошо — всё лишние денежки. А готовить всё равно надо, что для одной, что для двоих — какая разница. Кроме обеда, он пользовался кухней-рестораном на дому и утром, и вечером. Благо деньги водились… Петровну всё дальше увлекала идея домашнего ресторана. Она специально сходила в единственный ресторан в их небольшом городке. Посмотрела, как оформлены столы, написано меню, как подают, во что одеты официантки. В общем, запомнила всё, что могла. Однажды Семёныч пришёл домой и застыл у дверей на кухню. На столе белая скатерть, ваза с цветами, около тарелки лежат салфетка и ещё какая-то бумажка. Он подошёл к столу, взял бумажку и прочитал: «Меню». — Тьфу, ты, ну выдумала бабка. Однако прочитал его, и на последней строчке взгляд остановился: водка -100 грамм — 40 рублей. — Что будем кушать? — спросила Петровна, войдя на кухню. Семёныч поднял глаза и слегка оторопел, не узнав своей жены. Нарядное платье облегало откуда-то взявшуюся фигуру, поверх был надет аккуратный белый фартук, волосы убраны в «причёску». А главное, лицо её озаряла улыбка. — Мне, пожалуйста, всё самое дорогое и, пожалуй, водки 100 граммов, нет 200 граммов. Но Петровна долго не могла выдержать своей новой роли. — Ага! — обрадовалась она,— значит, всё-таки не бросил, а я уж подумала: неужели образумился, дай, думаю, проверю. — Проверю. Эх ты! Опять за своё — начинаешь заводиться. А я, может быть, с тобой на брудершафт хотел . — Ой, стала бы я с тобой на брудершафт пить. Больше мне делать нечего. А самой почему-то стало немного жаль Семёныча. Как-то раз Семёныч пришёл домой, но на кухне его никто не встречал. Петровна приболела. Вечером она говорит: — Хоть бы поясницу натёр. — За деньги, пожалуйста. — О, изверг. Ладно заплачу. На, помажь. — А что это вы меня на «ты» называете, гражданка? — Смеёшься? Так они и жили. По объявлению о размене квартиры никто не обращался. Вечерами они смотрели телевизор, а на ночь расходились по своим комнатам. Однажды длинным зимним вечером они сидели и играли в карты. Семёныч говорит: — Послушайте, Петровна, а что это вы всё одна да одна? — А вам, Семёныч, не скучно — всё один да один? — Да, скучновато немного. — Да и мне, вроде, как тоже немного скучновато. — Слушай, Петровна, а выходи ты за меня замуж. — А что, надо подумать, — кокетливо ответила она… Автор: Лена Июльская

Мне одна учительница чрезвычайно понравилась — она мою дочку в первом классе учила. Татьяна Петровна. Обычная такая немолодая тетенька с крашеными волосами и мopщинками, в блузе с цветами. Слегка покрикивала на детей, но скорее одобрительно, а нe злобно. Одного мальчика схватила за шиворот и приподняла. И говорит с нескрываемой похвалой: «Смотрите, такой клоп, а уже матерится!» В общем, не для Доски почета учительница, а просто — Татьяна Петровна. И была годовая контрольная по математике. Татьяна Петровна меня подозвала и молча дочкину контрольную протянула. Да. Там два криво написанных примера. И Микки Маус нарисован. Мне стало неловко и стыдно — как же так? Что же это? Как такое могло получиться? Я приготовилась оправдывать ребенка, а Татьяна Петровна и говорит: «Как отлично нарисован этот Микки Маус! Я его попыталась перерисовать на бумажку — так у меня хуже получилось. Вы только посмотрите, какой он веселый! Как он ловко дрыгает ножкой! А как туфельку ребенок нарисовал — это просто загляденье, а не туфелька! А прическа у Микки Мауса такая задорная, мысиком; ушки торчат! И как он улыбается! Знаете, наверное, ваша дочка станет художницей. Это просто замечательный талант!» Я робко пролепетала: «А примеры? А задача?» Татьяна Петровна, восхищенно разглядывая Микки Мауса, ответила, что задачи жизнь заставит решать. А вот нарисовать Микки Мауса — это мало кто может… Контрольную ребенок потом переписал. И я ее совсем не ругала — я вообще детей не ругаю. А дочка стала художником-мультипликатором, комиксы рисует. И решает задачи, которые ставит жизнь — как без этого? И из всех учителей я вот Татьяну Петровну и помню. С удовольствием помню — как Микки Мауса… Анна Валентиновна Кирьянова

— Мама, а как вы жили в древности? — спросили меня дети за несколько дней до моего 37-летия. Сейчас я и сама не могу точно сказать, как я жила в этой глубокой древности без сотовой связи, планшетов, компьютеров, посудомойки, автомобиля или олинклюзива. Я не вспомню какой телефон у меня был до нынешнего, но я хорошо помню деревянный бревенчатый дом моей прабабушки в Брянской области Суземского района, куда меня привозили на зиму. Я помню как пугалась часов с кукушкой, как громко они тикали и как каждый день бабушка перетягивала цепочку с гирьками. Я помню как хорошо было согреваться на русской печи, нагулявшись по сугробам во дворе. Я помню какие яркие снегири слетались на рябину. Я помню холщевый мешок с тыквенными семечками, который лежал на печи, чтоб они не отсырели. Из других лакомств я помню моченые яблоки. Антоновку. Бочка с яблоками стояла на входе в подвал. Бабушка приносила их в эмалированной миске с отбитым краем. Холодные, какие-то солено-кислые, и как будто немного газированные. Самое вкусное лакомство! Я не помню какой фирмы у меня ноутбук или телевизор или посудомойка, которыми я пользуюсь каждый день. Но и спустя 33 года я помню запах овечьей шерсти. Его невозможно с чем-либо перепутать. Грязная шерсть была связана в узел старого покрывала и хранилась в холодных сенях. Вечером этот тюк вносили в дом, брали понемногу и «скубали», перебирая от мусора и засохших овечьих экскрементов. Мне очень хотелось участвовать в этом увлекательном взрослом процессе. Пальцы моментально становились грязными и жирными. Но «выскубанная» шерсть выглядела совершенно иначе, как большое облако. Я помню как ловко пожилая бабушка нажимала на педаль прялки и ощущение чуда, когда деревянное колесо начинало вращаться. Я помню большие мотки выбеленной и выстиранной шерсти со стекающей в большое оцинкованное корыто водой. Я не помню название последнего отеля в котором я останавливалась, но я помню жарко натопленную печь и себя сидящую в корыте у печи, как мне мыли голову яйцом, как заворачивали в большие жесткие отрезы самотканной конопляной ткани. Я не помню ни одного номера телефона, кроме номеров своих дочерей, но я помню как весной из-под снега появлялась жирная черная земля, как прилетали ласточки, как из гнезд жадно открывая клювы кричали птенцы, в которые несчастные родители не успевали приносить червячков. Я не знаю как жить без стиральной машины, но знаю как красиво и причудливо растекается по воде белье, которое бабушка возила на велосипеде полоскать с полноводном ледяном весеннем ручье. Я не помню что было вчера, но помню так много из «древности», что не могу понять живу я сейчас или по-настоящему я жила тогда... Мария Волкова

— С чего ты вообще решил, что я буду оплачивать ремонт в квартире твоей мамы?! Потому что ты "временно на мели"?! Да ты на мели уже три года — Миш, а это что ещё за номер телефона у тебя в сообщениях с подписью «замерщик Сергей»? Ольга спросила это с порога кухни, когда поставила пакет с продуктами на табурет у стены и машинально взяла в руки телефон мужа, который тот оставил на столе экраном вверх. Она вообще не имела привычки рыться в его переписках, и не из какого-то особого благородства, а просто потому, что до такого уровня подозрительности ещё не дошла. Но сейчас сообщение всплыло прямо поверх экрана: «Завтра в двенадцать удобно подъехать, посмотреть объём работ». А чуть выше шла переписка с Галиной Борисовной, где мелькали слова «обои», «диван» и «не переживай, мама, всё решим». Михаил, который до этого лениво пил чай и грыз печенье, напрягся сразу. Настолько заметно, что Ольга всё поняла ещё до его ответа. — А… Это? Да так… Ничего особенного, — пробормотал он. — Ничего особенного? — переспросила она. — Замерщик у тебя в телефоне просто так появился, от скуки? И с мамой твоей вы, видимо, просто о погоде говорили? Миш, я тебя нормально спрашиваю: что происходит? Он поёрзал на стуле, отодвинул кружку и отвёл глаза. Именно это Ольга ненавидела в муже сильнее всего за последние годы. Не саму даже ложь, а это его вечное мямление на подлёте к ней, когда он уже что-то натворил или пообещал, а теперь думает, как бы подать это помягче, чтобы не сразу прилетело. — Я просто маме сказал, что помогу с ремонтом, — наконец выдавил он. — С каким ремонтом? — Ну… У неё же давно квартира просит обновления. Обои старые, мебель тоже уже никуда не годится. Я подумал, что надо ей помочь. Она всё-таки мать моя. Ольга медленно поставила его телефон обратно на стол. Лицо у неё пока было ещё не злое, а скорее недоверчивое, будто она надеялась, что услышала только половину неприятной новости, а вторая половина окажется не такой идиотской. — Помочь — это как? Руками? Искать мастеров? Подсказать что-то? Или что? — Ну… В целом помочь. Полностью обновить. — Полностью? — она даже усмехнулась. — А на какие, интересно, деньги ты собрался её полностью обновлять? Вот тут Михаил окончательно сдулся. Он и сам понимал, что главный разговор только начинается. До этого была разминка. — Я хотел с тобой обсудить… — Нет, не хотел. Если бы хотел, ты бы сначала со мной обсудил, а потом уже матери что-то обещал. А ты, как я вижу, уже и замерщика ей нашёл. Так что давай без этих сказок. Говори прямо. Михаил тяжело вздохнул. — Я рассчитывал взять деньги из твоих накоплений. Временно. Потом бы всё вернул. На этот раз Ольга даже не сразу ответила. Только посмотрела на него так, будто он всерьёз сказал что-то настолько ненормальное, что она пока не решила, злиться ей или переспросить ещё раз. Потом всё-таки переспросила: — Из каких моих накоплений? — Оль, ну не начинай… Ты прекрасно понимаешь, о каких. Продолжение

Меня растили на еде без духовного наставника. Вместо мантры на воду с лимоном и утреннего ритуала соединения с авокадо и пашотиком из яиц, я — страшно сказать — ела хлеб. С маслом. Настоящим. Жирным. Не топлёным! Даже не кокосовым холодного отжима! Масло было вездесуще. Оно соскальзывало с макарон (простых, не из зелёной чечевицы, без спирулины и коллагена), оно проникало в кашу (гречка, господи... не зелёная, а из обычного пакетика с рынка — разве это не пищевой произвол?), оно стекало по варёной картошке, неорганической, крахмалистой, обычной деревенской, с землёй под ногтями. Макароны... Из глютеновой пшеницы. А ведь это, если что, удар по микробиому. Сегодня за такие преступления мам бы лишали доступа к Инстаграму и права консультироваться с нутрициологом. Молоко я пила коровье. Цельное. Безлактозное молоко миндального счастья не было даже в мечтах. А ведь там, говорят, вибрации любви и отсутствие слизи. Компот? С сахаром! Не на стевии. Не на сиропе агавы. Вишнёвый, густой, сладкий. А сахар — это же белая смерть. Меня поили смертью, подумать только... Я ела пирожные. Настоящие! С кремом и тестом. Не raw-десерты из кешью и фиников, не пудинг из чиа и кэроба, а корзиночку — с кремом и вареньем. Ни одного нутриента. Только счастье. Я ела мороженое. Простое. Белое. В вафельном стаканчике. Никакого кокосового молока, никакого натурального подсластителя. Только сливки, сахар, глютен — и любовь. Мама, правда, была прогрессивной. Иногда заставляла пить морковный сок и отвар из отрубей. Видимо, пыталась спасти мою ауру от макаронной порчи. Я ела мясо. Настоящее. Не тофу, не темпе, не «мясо будущего», а обычную, вибрационно-грязную котлету. С луком и хлебом. На сковородке. Без духовного очищения. Как я выжила? Думаю, помогли гены, любовь бабушки и тот факт, что мир тогда был проще. Без вай-фая в каждой ложке и без страха перед картошкой. Теперь я взрослая. Иногда вспоминаю то сливочное детство с ностальгией и лёгким привкусом сливок. Пожалуй, пожарю картошечки. Нет, не батат. И не на кокосовом масле. Обычной. С корочкой. С любовью. автор не найден