— Потом скажут, что я ждала, — сказала я, отказываясь от завещания старушки, которую приютила
Фикус стоял внизу, у почтовых ящиков, в пластмассовом ведре из-под краски, и к его стволу кто-то примотал скотчем тетрадный листок: «Заберите, кому надо. Поливать раз в неделю». Надежда узнала его сразу, хотя не видела лет пять. Этот фикус тётя Валя когда-то принесла с комбината крошечным отростком в баночке из-под майонеза, и за тридцать лет он дорос до потолка, занял полкомнаты и пережил трёх её котов.
Тётя Валя позвонила в четверг вечером, и разговор этот Надежде сразу не понравился.
— Надюша, ты фикус у меня не возьмёшь? — спросила она вместо «здравствуй». — Хороший, живой, жалко, если пропадёт.
— А с ним что случилось? — удивилась Надежда. — Вы же над ним всю жизнь трясётесь.
— Места много занимает, — уклонилась тётя Валя. — Ты в субботу заезжай, если не трудно. Только после обеда, с утра у меня люди.
За двадцать семь лет тётя Валя ни разу ничего у Надежды не попросила, поэтому в субботу Надежда бросила недомытую кухню и поехала через весь город на Пролетарку. И вот теперь стояла возле ведра с фикусом, ничего не понимая.
Дверь на четвёртом этаже была открыта настежь. В комнате двое мужчин в рабочих куртках мерили рулеткой оконный проём, а хозяйка сидела на кухне на единственной табуретке, в кофте поверх халата, и спокойно ждала, когда закипит чайник.
— Проходи, Надюша, не разувайся, — сказала она так, будто Надежда забегала к ней каждый день. — Это ребята от нового хозяина, окна меряют. Пластиковые ставить будут.
— От какого хозяина? — опешила Надежда.
— Квартиру я продала, — объяснила тётя Валя тем тоном, каким сообщают, что в «Пятёрочке» опять подорожала гречка. — До двадцатого числа съехать должна, по договору. Садись. Чайник я себе оставила, а чашки соседке отдала, у неё внуки вечно всё бьют. Будем из баночек.
Она достала из пакета две стеклянные баночки из-под детского пюре, бросила в каждую по пакетику и залила кипятком. На кухне не осталось ни штор, ни календаря, ни стульев, и Надежде пришлось пристроиться на подоконнике.
— Тётя Валя, а съезжаете-то вы куда? — осторожно спросила она.
— Пока не решила, — пожала плечами старушка. — Может, в дом престарелых. Говорят, там кормят три раза и бельё меняют. Мне много не надо.
Сколько Надежда себя помнила, эта фраза у тёти Вали означала одно: разговор окончен, дальше не лезь.
***
Зимой девяносто девятого года мама уже не вставала. Надежде было двадцать пять, она работала в типографии, где третий месяц не платили зарплату, и по вечерам раскладывала на кухонном столе рецепты и чеки, пытаясь понять, на что хватит. Выходило, что ни на что.
Тётя Валя пришла в субботу утром, прямо после ночной смены. Двадцать лет они с мамой простояли на соседних станках в ткацком цехе, ругались из-за перекуров, мирились в столовой и считали друг друга почти роднёй. Она вошла без стука, стряхнула снег с пухового платка прямо в прихожей и скомандовала с порога:
— Чай ставь. Я со смены, замёрзла как собака.
Продолжение
