Я стою возле старого дома и смотрю на пожелтевшую фотографию. Кажется, стоит сделать ещё один шаг — и время повернёт назад. И снова будет то самое лето. Во дворе поставят длинные деревянные столы.
Мама с тётками ещё с самого утра будут носить из дома кастрюли, пироги и миски с салатами.
Мужчины будут спорить, кому жарить шашлык.
Дедушка вынесет старенький магнитофон.
И как только заиграет музыка, бабушка обязательно скажет:
— Ну что сидите? Молодые же ещё!
Первыми засмеются дети.
Потом кто-то хлопнет в ладоши.
И вот уже весь двор танцует.
Тётя Валя кружится с соседом.
Мама смеётся так громко, что её слышно через всю улицу.
Дедушка делает вид, что не умеет танцевать.
Но бабушка всё равно вытаскивает его за руку.
Я тогда была совсем маленькой.
Стояла возле крыльца и думала, что так будет всегда.
Что этот дом всегда будет полон голосов.
Что бабушка всегда будет печь свои пироги.
Что дедушка каждую весну снова побелит яблони.
Что родители будут такими же молодыми.
Я помню тот день так ясно, будто он был вчера.
Помню запах сирени.
Помню, как скрипела калитка.
Помню, как бабушка вытирала руки о фартук и звала всех к столу.
Помню каждую улыбку.
Каждый голос.
Каждый смех.
...
А сегодня я снова приехала сюда.
Во дворе пусто.
Магнитофона давно нет.
Столы сгнили.
Крыльцо покосилось.
И на этой фотографии почти все, кто тогда танцевал и смеялся...
Уже ушли.
Я долго стояла с ней в руках.
И вдруг поймала себя на мысли...
Мне всё казалось, что сейчас скрипнет дверь.
Бабушка выйдет на крыльцо.
Дедушка крикнет из сада:
— Ну где вы там? Всё остынет!
Но дом молчал.
Наверное, самое страшное — это не старые фотографии.
Самое страшное — помнить смех людей так отчётливо... и однажды понять, что услышать его снова уже невозможно.
