Вчера вечером, когда все мое большое семейство уже легло спать, я взял свой новенький, на днях купленный айфон, и решил привести в порядок все свои контакты, изрядно замусоренные за последний год.
Сижу себе, пью чай, глажу собаку и заодно перебираю всех подряд из своей адресной книги, начиная с "А" и далее по алфавиту.
Боже, какой бардак. Какие-то "Иваны" и "Алексеи" без фамилий и без комментариев…
И вдруг я увидел: "Отец".
Это было до того неожиданно, что я даже привстал.
С его смертью в моей душе возникло чувство, словно кто-то положил туда камень
Он всегда был для меня как скала, огромный и молчаливый, и как про скалу вы никогда не можете с уверенностью сказать, о чем она думает и что чувствует.
Я был не в силах поменять правила игры, по которым он жил, и так и не решился задать ему свои вопросы, и похоже, только это и изменилось с его смертью: у меня уже никогда не будет возможности с ним поговорить.
И я уже никогда не обниму его при встрече.
Я включил телефон, чтобы еще раз взглянуть на слово "Отец" и на его фотку, которая появлялась всякий раз на экране, когда он мне звонил.
И вдруг отчаянное желание хотя бы еще один только раз услышать его наваливалось на меня, и, не понимая зачем я это делаю, я вдруг нажал кнопку "вызов".
Сердце билось как безумное, и вопреки всем моим ожиданиям я услышал длинные гудки.
Я отсчитал пять бесконечно длинных гудков и уже не в силах был дольше ждать, как вдруг на другом конце провода кто-то поднял трубку.
"Этого не может быть", почти с надеждой подумал я, и затаив дыхание, ждал, что же будет.
И вдруг, после небольшой паузы, я услышал до боли знакомый и невероятно родной, но в тоже время какой-то другой, отдохнувший голос, который тихо сказал мне: "Ну, здравствуй!"
И я заплакал как ребенок, навзрыд.
Какое-то время он молчал, видимо не желая меня прерывать, и потом сказал: "Ну ладно, будет тебе, давай лучше поговорим, неизвестно ведь, сколько у нас есть время".
"Так что же получается", все еще всхлипывая и сквозь слезы сказал я, "я все это время мог тебе позвонить и не делал этого?"
"Нет, не мог, только сегодня, и завтра было бы уже невозможно. У каждого есть только один день, да и то не полностью, так что ты молодец, что все-таки позвонил".
"Но почему ты тогда не радуешься, почему так спокойно об этом говоришь?!!"
"Я радуюсь", ответил он.
"Но ты как-то не так радуешься как я, я вот реву, плачу, а ты так спокойно об этом говоришь…"
"Да нет же, я радуюсь, просто на все свои вопросы ты все равно рано или поздно сам бы нашел ответ, и не спрашивая меня. И я бы все так же о тебе думал и помнил, да и ты обо мне тоже, я думаю".
Я перестал плакать.
"А сколько у нас есть время?"
"Не знаю, никто не знает, прерваться может в любой момент. У кого-то есть час, а кому-то дается всего одна минута. Так что нам пока везет, мы уже с тобой говорим почти пять".
И я стал судорожно перебирать в голове вопросы, самые важные из всех.
Было ли ему страшно в последнюю минуту?
Помнит ли он, как мы плакали на балконе, обнявшись, когда умерла наша собака?
Почему он никогда не говорил мне, что любит меня?
И почему я, несмотря на это, всегда об этом знал?
Был ли он счастлив?
И был ли во всем этом смысл?
Все эти вопросы, мысли, чувства как вихрь пронеслись в моей душе, и вдруг исчезли, оставив после себя тишину и спокойствие.
И я вдруг понял, что мне не надо ничего у него спрашивать, я и сам уже все знаю, давно уже знаю.
И что есть что-то более важное и ценное, что происходит прямо сейчас, и что за всеми этими вопросами я могу опять упустить это что-то.
"Я люблю тебя, пап", сказал я неожиданно для самого себя.
"Молодец, Славичек, я знал, что ты сам все поймешь. Молодец. Люблю тебя".
И в этот момент связь прервалась.
Потом вниз из детской спустилась жена, увидела меня, присела рядом и я ей все рассказал.
И уже перед сном, лежа в постели, я взял телефон, нашел своего отца и, как бы уже окончательно прощаясь с ним, удалил его номер.
А потом заснул крепко-прекрепко, как у меня получалось спать только в детстве.
