ПОЗВОНИ МНЕ
Телефон у Антонины Фёдоровны лежал на столе всегда.
Не в кармане, не в ящике — на столе. На видном месте, рядом с солонкой и хлебницей. Чтоб не пропустить, если вдруг.
Дочь Оля жила в городе. Работала, растила двоих детей, крутилась. Антонина Фёдоровна всё понимала — молодые, некогда. Сама такая была. Только тогда телефонов не было, и никто ни от кого звонков не ждал.
А теперь — ждала.
Не каждый день вслух себе в этом признавалась. Просто посматривала на телефон. Утром — не звонила ли ночью, вдруг пропустила. Вечером — может, сейчас позвонит.
Оля звонила раз в две недели. Иногда реже.
Разговор всегда был одинаковый. Мам, как ты? Нормально, Оль. Давление как? Нормально. Ну и хорошо, мам, я спешу, целую.
Антонина Фёдоровна клала трубку и смотрела в окно.
Нормально.
Я зашла к ней в октябре — просто так, по пути. Она обрадовалась больше, чем следовало бы от обычного соседского визита. Сразу засуетилась, поставила чайник, достала варенье.
Сидим, пьём чай.
— Оля звонила? — спрашиваю.
— На прошлой неделе, — говорит. — Или на позапрошлой. Не помню уже.
Помолчала.
— Вер, я её не виню. Правда не виню. У неё дети, работа, муж. Это жизнь.
— Всё равно обидно, — говорю тихо.
Она подняла на меня глаза. Секунду помолчала.
— Обидно, — говорит. — Только кому скажешь. Скажу ей — расстроится, начнёт себя корить. Не скажу — она и не знает.
— Так скажи.
— Нет, — говорит твёрдо. — Не хочу быть обузой.
Вот это слово — обуза. Я его слышала от стариков так часто, что каждый раз внутри что-то сжимается.
Прошло недели три.
Антонина Фёдоровна как-то встретила меня у магазина — лицо другое, светлее.
— Вера, — говорит. — Оля вчера звонила.
— Ну и хорошо, — говорю.
— Нет, ты не понимаешь. Она звонила просто так. Не спрашивала про давление, не торопилась. Говорит — мам, я просто соскучилась, расскажи что-нибудь.
Она смотрела на меня, и глаза у неё были мокрые.
— Я растерялась сначала. Думаю — что рассказывать. У меня каждый день одно и то же. А потом начала — про огород, про кота, про то, как Витькина корова к нам во двор зашла и всю капусту потоптала.
Я улыбнулась.
— И Оля смеялась, — говорит Антонина Фёдоровна. — Прямо смеялась, понимаешь? Говорит — мам, ты так рассказываешь, я прямо вижу всё. Мы разговаривали час. Целый час.
Она вытерла глаза быстро, привычным движением.
— Я уж забыла, когда мы так разговаривали. Давно. Она маленькая ещё была, наверное.
Я потом думала — что же случилось, почему Оля вдруг позвонила иначе.
Выяснилось через месяц — случайно, от самой Оли, когда та приехала на ноябрьские праздники.
Оказалось — на работе у неё была коллега, немолодая женщина. И эта коллега как-то сказала ей за чаем, между делом:
— Оль, ты маме часто звонишь?
— Раз в две недели примерно, — говорит Оля.
Коллега помолчала. Потом говорит:
— Я своей маме раз в две недели звонила. Она умерла три года назад. Теперь я бы каждый день звонила, да некому.
Вот и всё. Больше ничего не сказала.
Оля в тот вечер и позвонила матери. Просто так. Без повода.
Антонина Фёдоровна рассказала мне это за столом, пока Оля возилась с детьми во дворе. Говорила тихо, смотрела в кружку.
— Вот ведь как, — говорит. — Чужая женщина сказала одну фразу. А дочка услышала.
— Услышала, — говорю.
— Я бы сама никогда не сказала. Ты же знаешь.
— Знаю.
Она подняла голову, посмотрела в окно. Там Оля гнала детей от лужи, смеялась, махала руками.
— Красивая она у меня, — говорит Антонина Фёдоровна тихо. — Я иногда смотрю на неё и думаю — неужели я вот вырастила. Такую.
В голосе у неё было столько — что я промолчала. Просто сидела рядом.
Потом Оля зашла с улицы, раскрасневшаяся, стащила сапоги в сенях.
— Мам, там лужа у забора — я провалилась по щиколотку. Надо засыпать чем-нибудь.
— Засыплем, — говорит Антонина Фёдоровна. — Иди чай пей.
Оля села рядом с матерью. Придвинулась близко, плечом к плечу. Антонина Фёдоровна — привычно, не глядя — накрыла её руку своей.
Вот так и сидели.
Телефон лежал на столе — рядом с солонкой и хлебницей. Тольк
