ОДНА ПРОСЬБА ВНУКА
Жил по соседству Прохор Ильич — крепкий старик, руки в мозолях. Здоровался кивком, улыбался редко. Но была в его избе вещь, о которой в селе не говорили. Под старой кроватью хранился потертый дерматиновый футляр. Тридцать лет он там лежал, покрываясь пылью. В футляре спал баян.
Эх, знали бы вы, каким был Прохор в молодости! Летний вечер, пахнет липой, у клуба на крыльце сидят двое — Прохор и Петька, друг закадычный. Петька на гармони играл, а Прохор меха баяна растягивал так, что звук над рекой летел. Ни одна свадьба без них не обходилась.
А потом случилась беда. Поехали мужики лес валить. Ствол пошёл не в ту сторону. Петька успел Прохора откинуть, а сам… На моих руках он и угас, пока мы на санях везли.
С того дня Прохор замкнулся. Вернулся с кладбища, снял баян, задвинул под кровать. Будто отрезало. Тридцать лет ни разу кнопок не коснулся. Музыка стала для него памятником по ушедшему другу.
А тем летом привезли к Прохору внука, Ванюшку. Лет десять — глаза горят, нос везде сунуть надо. Как-то зашла я давление измерить. Сидим. Вдруг слышим — шуршит в спальне. Ванюшка тянет из-под кровати тот самый футляр.
Прохор дышать перестал. «А ну не трожь!» — гаркнул. Ваня испугался, вылетел на крыльцо. А Прохор сгорбился: «Словно кипятком ошпарило. Лежит, и пусть лежит».
Думала, дело кончилось. Да не тут-то было.
Через три дня иду мимо. Из сарая раздаются звуки — рваные, фальшивые. Заглянула: сидит Ваня на ящике, баян на коленях. Инструмент огромный, ремни сползают. Он пыхтит, меха тянет, по кнопкам тычет. Баян хрипит, стонет пылью.
Тут дверь скрипнула — вылетел Прохор. Подошёл к сараю. Ваня замер. А Прохор стоит, молчит. Смотрит на баян, и что-то в нём ломалось.
— Не так тянешь, — произнёс хрипло. — Порвёшь меха.
Ваня открыл глаза. Дед протянул руки, взял баян бережно, словно дитя. Смахнул пыль. Просунул руки в ремни. Закрыл глаза.
Потянул меха — робко, неуверенно. Баян заскрипел, застонал, но из хрипа пробилась «Одинокая гармонь». Мелодия поплыла над двором — щемящая, родная, дух захватывает.
Я смотрела на лицо Ильича и видела чудо. Морщины разгладились. Но из-под век по щекам покатились слёзы — крупные, горькие. Падали на старые меха. Прохор плакал и играл. В этой мелодии было всё: их смех с Петькой, летние вечера и та страшная зимняя дорога. Он выговаривал боль, которую тридцать лет носил в себе.
Смолк последний аккорд. Прохор опустил голову, вытер лицо. Отвернулся — стыдился слёз.
А Ванюшка подошёл, присел на корточки, заглянул снизу вверх и тихо попросил:
— Деда… А покажи, как вот ту белую кнопочку нажимать, чтобы громко гудело? Сыграешь ещё?
Прохор вздрогнул. Губы дрогнули, и он робко, сквозь непросохшие слёзы, улыбнулся:
— Сыграю, Ванька. Садись рядом. Смотри сюда.
Я тихонько отошла от забора, вытирая глаза. На душе было светло, словно после тёплого летнего дождя.
